– Василёк отчего-то почти не помнит её. Маму. Мы были малы, когда она ушла, это верно. Но он должен бы помнить…

– А ты?

Ирга задумалась. А когда заговорила вновь, голос её звучал ласково, как песня.

– Она была красивой. Самой красивой на всём белом свете. От неё пахло сеном и влажной землёй. Она садилась на крыльцо на закате, брала ведро яблок или слив и резала, и тогда пчёлы носились по двору как безумные, и садились на липкие руки. Я боялась их, а она учила, что надо не суетиться, а просто сдуть. И дула мне на лоб. Вот так.

Лёгкое дыхание коснулось чела Змеелова, и тот обнял колдовку. Не потому что захотелось, а потому что иначе стало невозможно.

– Она пела. Много, почти всё время. Пока на кухне или во дворе… Василёк не помнит, но пела она плохо. Но… лучше всех, понимаешь?

Змеелов понимал, потому не ответил.

– А ещё она никогда не плакала. Никогда, если знала, что я или брат увидим. Кроме того единственного раза. Когда она уходила… Я должна ненавидеть её, наверное. Но я помню, как она плакала в тот раз. Потому не могу. И всякий раз, когда слышу, что кто-то…

Она умолкла и молчала долго-долго. Дневное светило выпуталось из лесных зарослей и вскарабкалось по стволам вверх. Золотые ленты поползли по поляне, высушивая росу. Только в овраг, где смешивался с землёй прах покойника, они не спешили нырять. Видно, не желали тревожить его покой. И лишь тогда Ирга едва слышно закончила:

– Вдруг это она возвращается… Вдруг я больше не буду… – Ненавистное жестокое слово скатилось с губ градом: – Кукушонком.

Змеелов пальцами подцепил её подбородок и заглянул в глаза. В зелёные, как листья, как густая весенняя трава.

– У тебя красивые глаза, лягушонок. Мне нравится, как ты смотришь ими на мир. – Он поджал губы, мгновение раздумывая, договаривать ли. Но, если никто не договорит, глупая колдовка так и будет искать мать в каждой заблудшей душе, так и будет раз за разом обманываться, пока кто-то не обманет её. – Но они врут тебе. Я наполовину слеп, но вижу больше твоего. Мать вас бросила, потому что была плохой матерью. Так случается: плохие родители, братья или… жёны. И лучше уж вырезать их из груди, ведь иначе…

– Иначе – больно? – перебила Ирга. – Ты так поступил с женой? Вырезал её из сердца, чтобы не мучаться?

– Нет. Я не вырезал её из сердца. Я вырезал сердце целиком.

– «Сердце его, скованное железом, не гонит по телу горячую руду» – так врут про тебя.

– Не врут.

Побелевший уродливый шрам с левой стороны груди показался вдруг ядовитой змеёй. Казалось, прикоснись – ужалит. Ирга накрыла его ладонью и в самом деле не ощутила ударов под рёбрами.

– И что же, – спросила она, – помогло? Больше не больно?

Колдун опустил веки, наслаждаясь прикосновением. Как знать, вдруг когда-нибудь сил яровчанской колдовки достанет, чтобы исцелить и эту рану? Он прошептал:

– Безлюдье и здесь обмануло. Больно, лягушонок. Больно каждое поганое мгновение.

Ливень вспучил болото, разлил ручьи и протоки, напоил землю до тошноты, так, что в каждый след она отрыгивала мутную пахучую влагу. Яровчане все были при деле: прокапывали во дворах желобки – отвести воду от огородов, чтобы и без того скудный урожай не погнил, чинили крыши в избах и сараях, где те проиграли схватку с небесными хлябями, ловили лодки, какие оторвало от причалов или смыло с берега.

Лишь один не тревожился о разрушениях, что принесла стихия. Не только потому, что следил за хозяйством лучше прочих, а дом его не пострадал от бури, хотя было это именно так. А потому что имелась у него другая причина для волнения, посерьёзнее, – Ирга.

Василёк долго не мог сомкнуть глаз. Сначала вертелся, переживая, чем обернётся визит сестры к волхве, после началась гроза, а когда туча ушла в сторону, заместо сна к нему явился кошмар. Тот самый, приходивший многажды, который отогнать могла одна лишь Ирга.

В кошмаре кто-то звал его по имени. Тихо так, устало. Словно плакал долго-долго, и уже отчаялся дозваться… Василёк метался по избе, заглядывал под лавку, в устье печи и в поддувало, искал в ларях и в погребе, но никак не мог отыскать.

«Сюда!» – хотел крикнуть он. – «Здесь я! Здесь!»

Но заместо крика получалось едва слышное шипение.

Кто-то ходил по чердаку, и Василёк мчался туда, карабкался по старой лестнице, что помнила ещё детские прикосновения его и сестры маленьких ладоней. Карабкался выше и выше, но никак не мог достичь тёмного лаза. Потом вдруг лестница переворачивалась, и вот уже Василёк не лезет вверх, а падает вниз, вниз, вниз.

Крик и плач. Знакомый плач, давно нарочно стёртый из памяти, но так и не вытравленный.

– Василё-о-о-о-ок!

Он вскакивал, но под ногами больше не скрипели тёплые доски родного дома, они сменялись влажными мостками, ведущими на погост. Он бежал по ним, силясь угнаться за угасающим голосом, но никак не мог догнать. После падал на колени, на упругий изумрудный мох и рвал его, вспарывал ногтями, смешивая мягкую зелень с чёрной рудой болота.

А женщина всё звала, звала…

– Василё-о-о-ок!

– Я здесь! Вернись! Здесь! Я… Мама!!!

Василёк рванулся… и открыл глаза.

Звенигласка сопела подле него, доверчиво прижимаясь всем телом. Ей тоже спалось хуже с каждым днём, что приближал срок разрешения. Но не так дурно, как Васильку. За окном ещё не наметился рассвет – самое время подняться да проверить, как там сестра. Всё ж они с колдуном устроились в чужом доме и не знают, где протекает крыша. Ну как надо помочь?

Когда же в Костылёвой избе нашлась одна лишь безумная Блажа, Василёк весь похолодел. Стало быть, от волхвы сестра не вернулась.

Вот и вышло, что уже к появлению Дневного светила он отвязал лодку и правил вдоль берега, готовый то ли на части разорвать Иргу, то ли задушить в объятиях. Если отыщет…

– Пропади оно всё, – ругался Василёк, до слепоты таращась в темноту.

Много ли наищешь в такую рань, да в одиночку? Но сидеть сиднем и ждать невмоготу: мало ли, вдруг, буря застала сестру в лодке и отнесла к другому берегу? А если и вовсе утопила? Подмоги тоже не дозваться. Почти все заняты в своих дворах, а кому повезло пережить ливень без потерь, уже толпились у южного берега – туда в самую непогоду причалил чужой корабль. Видно, направлялись люди торговать, да встали на якорь, где смогли, спасая тюки с добром. Первак, как и полагается, первым встречал случайных гостей: с добром али с Лихом явились? Признаться, Васильку тоже страсть как хотелось узнать, кто там посетил Гадючий яр. Хорошо коли в самом деле купцы! Тогда он купил бы подарки Звенигласке и Ирге, авось на том и примирились бы.

Но то после. Нынче же вёсла загребали густую взбаламученную воду, а Василь шептал:

– Матушка Жаба, укажи дорогу. Сбереги сестру, защити…

Почитай весь остров успел обогнуть Василёк. Оставил позади приметную бухту и треснувший холм. Дневное светило вынырнуло из озера и с удивлением осматривало учинённый без его ведома беспорядок. Василь весь подобрался, готовый идти к волхве спрашивать, были ли у той просители. Но матушка Жаба вняла молитвам! Василёк глазам своим не поверил, когда узнал в двух медленно движущихся вдоль берега фигурках сестру и колдуна. Последнему, признаться, не обрадовался: молился ведь только за Иргу, а Змеелова матушка Жаба могла бы и не беречь… Ну да что уж!

– Ирга-а-а-а!

Верно бают: из Лихобора не возвращаются. Уж точно не такими, какими уходили. Опознав человека в лодке, Ирга не скривилась и не вздёрнула нос, как случалось с ней весь последний год. Она вскинула обе руки, вытянулась стрункой и засмеялась. И показалось вдруг, что не хмурый ершистый яровчанский перестарок стоит на берегу, а юная улыбчивая девчушка, что вместе с братом таскала пряники из тайного ларя бабушки Айры. А старушка, хоть и бранилась на внучат, всякий раз подкладывала гостинцы на то же место…