– Милый! Милый! – позвала она. – Иди же ко мне!

Меч, который он нащупал, принадлежал другому. Одному из тех, кого Змеелов хоронил. Но рукоять легка в ладонь как родная.

– Отпусти ребёнка, – глухо сказал он.

– Милый! Ну что же ты? С-с-сядь рядом.

Как хотел он подчиниться! Как хотел оставить в пустой голове лишь один голос – её.

– Отпусти ребёнка, – повторил он.

Она показала зубы. Золотые, как блик на чёрной чешуе.

– Вместо него будут другие. Я прикажу – и ты сам приведёшь их ко мне.

– Отпусти. Ребёнка.

Гибкий хвост скользнул по полу. Освобождённый от хватки, мальчишка сморгнул морок и закричал. Асса улыбнулась так, как умела лишь она.

– Зас-с-с-ставь меня.

Он никогда не рубился ни до, ни после. Лишь в тот единственный раз. Раз, когда от рассёк тело своей жены.

Он говорил, не отрывая взгляда от алых языков пламени в костре, и казалось, что тот огонь пляшет не на угольях, а в его собственной груди. Пляшет, облизывая почерневшее от копоти нутро, терзает, требует нового корма. Да только кормиться больше нечем: внутри у Змеелова не осталось ничего.

Ирга облизала пересохшие губы, села с ним рядом и тоже уставилась в огонь.

Во сне Ирга плясала. Люди вокруг кричали, свистели и бросали ей под ноги золотые монеты. Смуглые ступни топтали их – золото было ни к чему прекрасной танцовщице. Когда среди изуродованных хмелем и жиром лиц появилось его, всё переменилось. Такой потерянный и красивый, такой лишний в этом свинарнике… Она боле не могла смотреть ни на кого другого. Лишь на него. Лишь на того, кто скоро возьмёт себе имя Змеелов.

Он обожал её. Боготворил. Поклонялся, как чёрной богине. И она платила ему такой же страстью. Отныне она танцевала только для него.

Но счастье во снах мимолётно. Она не успела налюбоваться на любимого, как он вынул из ножен клинок. Встретились серебряная сталь и золотые отблески на чешуе – лёд и огонь, вечные враги и вечные любовники. Змеелов замахнулся, и она побежала. Зазвенели-заплакали тонкие браслеты на щиколотках, кожу ступней обожгло холодом. Она бежала и бежала, пока золотые монеты под ногами не сменились травой, а после – деревянными мостками, знакомыми колдовке с детства. Она спешила по ним, но прогнившее дерево проваливалось, хватало её яминами, задерживало. Змеелов был рядом. Она кожей ощущала его тяжёлое ледяное дыхание. Она бежала. Ох, как она бежала! Мостки тянулись во мрак, множились. Мостки были бесконечны, они уводили её всё дальше, но колдун не отставал. И тогда Ирга упала на колени, упираясь ладонями в мокрое дерево, и отчаянно закричала. Но не крик извергся из её глотки, а чёрное гибкое змеиное тело.

Она распахнула глаза. Змеелов лежал рядом и прижимал её себе – нагую, горячую и потную от страха. Кошмар путал сознание, лес вокруг гудел и шептал на разные голоса – поди разбери, где сон, а где явь.

Стыд отрезвил её. Встрёпанная, с алыми следами от поцелуев на шее и груди, в объятиях колдуна. Увидь их кто, и стало бы бессмысленным доказывать, что Змеелов не опорочил девку. Да Ирга и не пыталась бы. Колдовка ухватилась за стыд. Во снах нет места неловкости, стало быть именно она реальна.

Осторожно выбравшись из кольца рук, она надела высохшую пропахшую дымом рубаху и тогда только поняла, что не кошмар пробудил её, а тоненький плач, доносящийся из чащи.

Плакала женщина. Горько и устало, как если бы звала на помощь долго-долго и уже отчаялась дозваться хоть кого. Но что куда страшнее, плакала знакомо. Как та, за единый взгляд, единое слово которой Ирга без раздумий отдала бы жизнь.

Затухающий костёр давал мало света, его едва хватало, чтобы озарить их простенький лагерь. А за рыжим пятном темнота была непроглядной. Какие твари обитают в Лихоборе? Не точно так ли приманили и сожрали Костылёва батьку? Но плачь становился тише, словно женщина отдалялась. Уходила, бросала её, Иргу, одну. Снова. Времени на раздумья не осталось.

– Эй!

Она вроде окликнула Змеелова, но тут же поняла, что эдаким шёпотом никого не пробудить. Да и хотела ли? Того, кто гнался за нею во сне, кто острым клинком пытался перерезать нить, что отмерили Ирге небесные пряхи… Плач затихал. Решайся, колдовка! Ты самая страшная тварь в этом лесу, неужто не сладишь, коли встретится дикий зверь?

А если не зверь? Если кто похуже?

И что страшнее – попасться неведомой хищной твари или струсить и никогда больше не увидеть ту, что плачет в чаще?

Змеелов нипочём не пустит её…

Ирга вроде едва сделала шаг, но сразу обнаружила себя вне спасительного пятна света. Опоясавшая лагерь благословлённая пламенем черта натянулась и, разорванная, тренькнула.

Девка и испугаться содеянному не успела, как Змеелов взвился с места. То ли вовсе не спал, лишь прикидывался, то ли чутьё подсказало.

– Далече собралась?

Рассмотрел, что колдовская лента вспыхнула и осыпалась пеплом. Ноздри колдуна раздулись, на лбу пролегла глубокая морщина, и он взревел:

– Жить надоело?!

Ирга ответила с вызовом:

– Плачет кто-то!

– А тебе что с того?! Мало утопниц показалось, снова на те же грабли?

И верно – на те же. Год назад Ирга отозвалась на чужой плач да вытащила из воды чужачку, привела в дом… Чтобы самой без дома остаться. Неужто ничему её жизнь не учит?

Но плач почти умолк, и колдовка, ничего не ответив, зашагала туда, откуда он доносился, – в чащу.

– Ополоумела?!

Змеелов кинулся следом, схватил её за рукав.

– Там плачут! Ты не понимаешь! Пусти!

Тлеющие угли, оставшись без присмотра, захлебнулись мраком и потухли, а темнота обступила Иргу и Змеелова со всех сторон. И много же цветов обнаружилось во мраке! Синий, зелёный, золотой, багряный… Изнутри Лихобор не походил на чёрное мохнатое пятно. Лихобор жил и дышал, переливался, шептал, гудел и звенел. Звуки, запахи и цвета обрушились на колдовку все разом, словно только теперь она по-настоящему вошла в лес. Колдовка вырвалась.

– Лихобор зовёт меня. Хочет что-то сказать.

Лес заботливо вёл её в самые заросли, зато колдуна нарочно задерживал, на каждом шагу подкидывал испытания: то сучок под босую пятку попадётся, то вода с дерева на спину выльется, то веткой в глаз.

– Стой, лягушонок! Ля… Ирга!

Она шла быстро, а Змеелов хромал следом и проклинал девкины длинные крепкие ноги, которыми минувшей ночью восхищался.

– Он заманивает тебя, как заманивали мертвянки!

Он был прав, этот жёсткий обозлившийся колдун. И Ирге следовало послушаться того, кто звался её учителем и едва не стал возлюбленным. Но женщина плакала и звала. Звала её знакомым голосом, которому ни одно дитя в целом мире не могло бы воспротивиться.

Ирга видела чащу не так, как видел её Змеелов. И кто из них оказался слеп – поди разбери!

Колдовка шла, рот разинув. К ней Лихобор повернулся той стороною, которую никому не показывал. А быть может и показывал, да никто не глядел? Деревья шевелились – убирали с пути корявые корни, любопытно клонились, разглядывая гостей; пушистый мох и мягкие травы под ногами легко пружинили, а прячущиеся в них светляки собирались стайками, указывая, куда ловчее наступить; на ветвях, на длинных подвижных лапах, висели существа, коих Ирга встречала лишь в далёком детстве, когда нет границ между вракой и миром за околицей. Она узнавала их и приветствовала, а они смеялись, довольные.

– Оглянись! Оглянись, Змеелов! Неужто не видишь, какая красота вокруг!

Но он был слеп и ни один глаз его, ни живой, ни мёртвый, не помогал увидеть лес таким, каким видит его Ирга.

– Ты смерти ищешь, не иначе! – процедил он.

Ирга покачала головой.

– Нет, я ищу ответы. А ты слишком мало знаешь для того, кто зовётся учителем. Волхва не отправила бы нас ночевать в лесу, будь он опасен.