Арабелле пять. Первый день в школе. Она стоит у ворот, сжимая лямки рюкзака, и её серьёзные глаза — мои глаза — оценивают здание, как полководец оценивает вражескую крепость. Констанция присела рядом, что-то говорит. Арабелла кивает. Не улыбается. Идёт внутрь ровным, уверенным шагом. Моя дочь. Ландау и Смит в одном флаконе — упрямство и спокойствие, ярость и тишина.

Арабелле семь. Она нашла в нашей библиотеке старый сборник трагедий Шекспира. Тот самый. С закладкой на «Макбете». Она открыла его, и я увидел, как её пальцы — маленькие, с обкусанными ногтями — провели по первой строке. «Когда нам вновь сойтись втроём…» Она не поняла слов. Но не закрыла книгу. Сидела и листала, страницу за страницей, как будто искала что-то между строк. Что-то, оставленное тем, кто читал эту книгу до неё.

Арабелле десять. Она дерётся. Констанция вызвана в школу — мальчик из параллельного класса дразнил девочку с заиканием, и Арабелла, не сказав ни слова, подошла и ударила его кулаком в нос. Учительница в ужасе. Констанция в ярости. Арабелла сидит на стуле с прямой спиной и неподвижным лицом, и когда мать спрашивает «зачем?», отвечает: «Потому что никто другой не собирался». Констанция замолкает. Я вижу, как она отворачивается, чтобы дочь не увидела, как дрогнула она сама.

Потому что никто другой не собирался. Та же причина, по которой я когда-то встал между горой и людьми, между Владыкой и миром, между фонарём и свободой.

Моя дочь.

Арабелле двенадцать. Она находит кольцо. Чёрное, с тёмным камнем, спрятанное в жестяной коробке на антресоли. Кольцо Эмиссара. Я снял его перед тем, как шагнуть в Безвременье, и отправил Констанции. Не как память — как предупреждение. Констанция спрятала его, но дети находят всё.

Арабелла вертит кольцо в руках. Надевает на палец — слишком большое, соскальзывает. Она смотрит на него, и в её глазах я вижу искру. Не магическую. Человеческую. Искру любопытства, от которой начинаются все великие истории и все великие беды.

Она кладёт кольцо обратно. Закрывает коробку. Ставит на антресоль.

Но я вижу — она запомнила, где оно лежит.

Арабелле пятнадцать. Она выросла. Не просто стала старше — выросла, как вырастают деревья, которые слишком долго стояли на ветру: крепко, наклонно, с корнями, вцепившимися в каменистую почву.

Она похожа на Констанцию — тем, как держит голову, как сжимает губы, когда злится, как смотрит на мир с выражением человека, привыкшего к тому, что мир не всегда играет по правилам. И похожа на меня — тем, как молчит, когда думает, как перебирает пальцами край рукава, когда нервничает, как выбирает книги в библиотеке — не по обложке, не по названию, а по весу, по запаху, по тому, как они лежат в руке.

Она ходит в ту же библиотеку. Сидит в том же кресле, в котором сидел я. Читает — много, жадно, без системы. Фантастику, историю, философию, биологию. Всё подряд, как будто ищет ответ на вопрос, который ещё не сформулировала.

Констанция рассказала ей обо мне. Не всё — не про Эмиссаров, не про Владык, не про параллельные миры. Рассказала, что папа был библиотекарем. Что он любил книги и кофе. Что он ушёл, чтобы защитить их. Что он не вернётся. Но что он их любил — любит — больше всего на свете.

Арабелла слушала. Не плакала. Не злилась. Просто слушала, как слушают историю, которую знали всегда, но впервые услышали вслух.

Потом сказала: «Я знаю. Я чувствую.»

И Констанция заплакала. Потому что она поняла: дочь говорит правду. Чувствует. Не метафорически — буквально. Арабелла Ландау Смит, дочь Эмиссара Владыки Смерти и наследницы семьи Ландау, чувствовала то, чего не чувствуют обычные люди. Нити. Тени нитей, невидимые, неосязаемые — но реальные.

Она ещё не знала, что это. Но я — знал.

Я сижу в кресле Баланса и смотрю на нити, связанные с моей дочерью. Их много. Десятки, сотни — от друзей, от учителей, от города, от мира. Обычные нити, как у всех.

Но среди них — одна. Не обычная. Тёмная, с золотым отливом, пульсирующая не ровно, а рывками, как сердце перед прыжком. Нить, которая не идёт к другому человеку, а уходит вниз. Вглубь. Туда, где под поверхностью мира лежат слои, о которых обычные люди не знают.

Нить судьбы. Не моя — её собственная. Уникальная, непредсказуемая, полная поворотов, которых ещё не случилось, но которые я вижу — смутно, как отражение в мутной воде.

Сражения. Потери. Друзья, которые ещё не родились. Враги, которые ещё не знают, что станут врагами. Выборы, от которых будет зависеть не судьба одного человека — судьба мира.

Арабелла Ландау Смит может пойти по моим стопам.

Не «может» — пойдёт. Я вижу это в нитях. Не конкретику, не детали — тенденцию. Направление. Как река, которая ещё не достигла водопада, но уже набирает скорость.

И я улыбаюсь.

Не потому что рад — какой отец будет рад тому, что его дочь ждут те же бои, те же потери, та же боль? Не потому что горжусь — хотя горжусь, чёрт возьми, горжусь так, что Безвременье вибрирует от этого чувства.

Я улыбаюсь, потому что знаю кое-что, чего не знал, когда начинал свой путь.

Когда я первый раз вошёл в «Изменение», когда первый раз умер и воскрес, когда получил кольцо Эмиссара и титул Легата Душ — за мной никого не было. Ни наставника, ни отца, глядящего с высоты вечности. Я был один. Библиотекарь из Сиэтла, попавший в историю, которая была ему не по размеру, и выживший — не благодаря силе, а вопреки слабости.

Но теперь за Арабеллой будет присматривать кое-кто.

Не бог. Не ангел. Не абстрактная «высшая сила».

За ней будет присматривать её отец. Дункан Смит. Бывший библиотекарь из Сиэтла. Бывший Эмиссар Владыки Смерти. Легат Душ. Убийца Богов. Убийца Смерти. Покоритель Снов. Хранитель Баланса.

Человек, который начал свой путь на первом уровне. Дважды.

Человек, который терял всё — и возвращался. Каждый раз. Без исключений.

Человек, который не помнит лицо жены, но помнит, как она смеётся.

Человек, который пожертвовал домом, чтобы дом существовал для других.

Я протягиваю руку к нити Арабеллы. Не касаюсь — просто держу рядом. Как держат ладонь над пламенем свечи: не тушат, не раздувают. Просто — рядом. На случай, если ветер подует слишком сильно.

— Она справится, — говорю я вслух, и Безвременье вздрагивает от звука человеческого голоса.

Алура поднимает голову. Смотрит на меня. Ничего не говорит. Но в её глазах — вопрос.

— Я уверен, — добавляю я. — Она справится. Потому что она — моя дочь и дочь Констанции. Потому что в ней есть упрямство Смитов и ярость Ландау. Потому что она будет драться не за титулы и не за уровни — за людей. За тех, кто рядом. За тех, кто не может за себя постоять.

Я замолкаю. Смотрю на нить. Тёмную, с золотым отливом, пульсирующую, как живую.

— И потому, — говорю я тише, — что когда я начинал свой путь, не было того, кто присматривал за мной. Никто не стоял за моей спиной. Никто не подкладывал камни на дорогу, чтобы я свернул в нужную сторону. Я был один.

Я улыбаюсь. Тихо. Спокойно. Улыбкой человека, который наконец нашёл ответ на вопрос, мучивший его.

— Но за Арабеллой Ландау Смит будет наблюдать кое-кто. И этот кое-кто не позволит ей упасть. Не потому что он всемогущ. Не потому что он Хранитель. А потому что он — её отец.

Я откидываюсь в кресле. Кресле, которое пустовало и которое теперь — моё. Навсегда.

Нити Мироздания мерцают вокруг — бесконечные, переплетённые, живые.

Далеко-далеко, в Сиэтле, в библиотеке, двадцатилетняя девушка достаёт с полки старый сборник Шекспира. Открывает на закладке.

«Когда нам вновь сойтись втроём…»

Она улыбается. Закрывает книгу. Кладёт обратно.

Выходит на улицу. Осень. Дождь. Сиэтл.

Она поднимает лицо к небу — к серому, низкому, обычному небу — и на секунду ей кажется, что за облаками, за дождём, за всем этим — кто-то смотрит. Кто-то знакомый. Кто-то, кого она не помнит, но знает.

Арабелла Ландау Смит опускает взгляд, поднимает воротник куртки и идёт на встречу. Сегодня все ее друзья собрались вместе и будут справлять день рождение на концерте. Она не знает, что на концерте местная шпана собралась устроить погром Но это уже совсем другая история.