А беда оказалась вот в чем. Приезжий люд врал, что там, где текут широкие реки, а тем паче лежат озера, правду бдит чистая вода. Мол, не попустит лжи, сама выберет виноватого. Но близ Чернобора тек лишь хилый ручеек, и здесь судили иначе. Местные считали, что за правду в ответе дерево, а не вода. Потому и пытали тоже деревом. Углями, до красноты разогретыми в костре. Кто первый выпустит свой, тот и повинен. А ежели вообще не решится взяться, то и спрос соответствующий. Потому так горько плакала троица страдальцев, потому они наперебой уверяли, что получили по заслугам и готовы ходить с чирьями, ячменями и волосами. Но жрец поднял морщинистую длань, и все стихло.

– Сказанного не воротишь. Рассудит дерево.

Далее народ возмущался уже вполголоса. Спрашивали, как можно детей деревом судить, ругались, что нынче уже не те времена, чтобы так дознаваться истины. Жрец только удовлетворенно ухмылялся в седую бороду: будут знать, как с богами напрямую беседовать, без него!

Огонь развели мигом, ведь никуда не делось старое пепелище, обложенное камнями. Давно уже не кормили его сухими дровами, однако и убирать не спешили: напоминание!

Затаив дыхание, черноборцы следили за костром. Не трещит ли? Ровно ли поднимается к небу дым али стелется? Правильного ли цвета пламя? Единая мелочь, говорящая о том, что весточка богам не дошла, стала бы спасением. Но сухие поленья давали ровное рыжее пламя, а дым струился вверх аккуратной пуповиной.

Один из молодцев, что выводил жреца из дому, склонился к старику, кивнул и принял от холопа железные щипцы на длинной ручке. Сунул в костер, поворошил и достал уголек, такой, чтоб аккурат поместился в ладони. Какой же родитель позволит мучить собственное дитя?! Тишину прорезали сразу четыре голоса – женский и три мужских.

– Заступник! Заступник!

И верно, коли уж вспомнил древний обычай, так следуй ему беспрекословно. Тихослав пал на колени перед жрецом:

– Батюшка, дозволь сыну заступником стать! Не вели мальца калечить!

Жрец не противился. Он уже увлекся невиданным зрелищем: ведьма, сдув налипшую на лоб челку, подошла к костру и деловито подтягивала рукава. И никто знать не знал, как дрожали у нее колени. Щипцы поплыли к ней, лесовка протянула руку…

– Заступник! – спокойно сказал кто-то.

Не то северянин подкрался неслышно, не то Йага, окромя звона в ушах, ничего не слыхала. Но он едко сощурился и отчеканил:

– Коли жалобщикам можно, то и у ведьмы сие право не забирай.

Седая борода заколыхалась пойманной змеей.

– Ты нам чужак! Ведать не ведаем, откель явился! Ну, как ты и сам колдун? Нет тебе веры! Наши боги не отзовутся… – старик брезгливо сплюнул, – северянину.

– Тогда я! – Рядом со Рьяном с готовностью встал Иванька. Глаза его отчаянно блестели, над губой выступили бисеринки влаги. – Меня вы все знаете, я свой! Я стану Йаге заступником!

Ведьма уперла руки в бедра:

– Да вы никак обалдели оба?! Проваливайте!

Угрожающе замахнулась, но Рьян стоял так, словно врос в утоптанный дворик. Он на нее и не взглянул. Зато люд честной запереживал:

– Пущай северянин заступником будет! Пущай! Ну не мальца же, право слово…

Пока Рад не перехватил лоточника поперек пояса и не уволок, Иванька знатно ругался, так что, чуть погодя, усмарь ему еще и рот закрыл. Йага же стояла ни жива ни мертва. Краска отхлынула от щек, виски сжимало.

– Я сама за себя ответ держу! Не лезь! – процедила она.

Взгляд у Рьяна был пустым, и оттого становилось страшно.

– Рьян! Уйди!

Он на мгновение смежил веки, а потом с силой отпихнул ведьму так, что она едва не упала, и в бледную ладонь лег раскаленный до красноты уголь. Ждали крика, но северянин не проронил ни звука. Он смотрел в пламя, и рыжие всполохи отступали перед ледяными синими глазами. Молодец со щипцами так и замер. Напрочь забыл, что надобно вложить второй уголек в руку Тихославу, да тот и сам застыл с раскрытыми ладонью и ртом.

Рьян медленно обвел взглядом собравшихся. Поднял кулак с зажатым в нем живым деревом. На висках и шее выступили жилки, но боле ничем северянин не выдал, чего стоила ему эта пытка.

– Все ли признают, что дерево назвало правого? – глухо спросил он.

Кивнул Тихослав, яро согласились мальчишки, запричитали девки. Даже Малка, прижимая сына к животу, сказала:

– С этими колдунами спорить себе дороже… Пусть им…

Рьян громко объявил:

– За мной правда! – и разжал кулак.

Уголь отошел вместе с клочьями кожи, и те, кто стоял ближе, отшатнулись при виде ожога. Рьян же не взглянул ни на рану, ни на Йагу. Он повернулся и, чуть прихрамывая, двинулся к воротам. Никто не решился остановить да расспросить его. Но прежде чем проклятый покинул скопище, снова раздался густой самодовольный бас Борова.

– Да-а-а-а-а, боги выбрали правого. Тут спору нет. Вот только… – Он сделал вид, будто задумался, хотя по всему было видать, что богач заранее продумал каждое словечко. Он в упор посмотрел на Йагу, облапал взглядом и грудь под суровой рубахой, и округлые бедра, спрятанные поневой. – Над нами не только божья правда. Надобно и о людской не забывать. Пожалуй, напишу своему побратиму о том, что случилось. Пусть порадуется справедливому суду.

Ясно, что по закону следовало доложить Посаднику. Но если так судить, то ему следовало доложить сразу же, как ведьма поселилась в городе, однако черноборцы были не дураки лишний раз тревожить Лихо. Но Боров не забыл ни выбитого зуба, ни своевольной девки, отказавшей ему в ласке. И дождался наконец, когда можно ей отплатить.

Как изменился в лице Рьян, не заметил бы только слепец. Да и тому вскоре донесли бы. Он резко развернулся и, быстрым шагом подойдя к Борову, встал перед ним, чуть ближе, чем было бы прилично. Рядом со стройным, жилистым северянином любой черноборец смотрелся неуклюжим пеньком, а упитанный лысоватый купец так и вовсе походил на жирного хряка.

– Нет нужды тревожить Посадника, – процедил Рьян. – Он уже молвил свое слово, и оно нынче при мне.

Рыжий вынул из-за ворота маленький туесок на нитке, который снимал разве что в бане, да и то не всегда. Попытался распутать тесьму, но свежая рана не позволила. Перекусил нить зубами.

– Узнаешь ли печать, Боров?

Купец сначала будто бы не собирался ничего брать у северянина, но разглядел знакомый почерк, и глаза его полезли на лоб. Он выхватил грамотку, провел по строчкам толстым пальцем, ковырнул сургуч…

– И верно, – неверяще признал он, – Посадник.

– И что сказано? – не отставал проклятый.

– Что ведьме, предъявившей грамоту, колдовать дозволено… И что никакого наказания за ее дела вершить не до́лжно.

Всего больше Боров хотел смять грамотку да бросить в огонь. Но как решиться на подобную дерзость? Да еще на людях? Он свернул бумагу, неловко пробормотав, дескать, надобно сверить с письмами побратима, и, пристыженный, убрался восвояси.

Возвращаться ли к Раду или сразу в петлю – Рьяну было едино. Если и оставалась в его сердце робкая надежда, что удастся-таки уломать Зорку и выторговать избавление от проклятья, то нынче расплачиваться с ведьмой стало нечем. Сам отдал последнюю ценность, что имел. Сам! Отдал – и подписал себе приговор.

Проскочил бы и мимо усмарева дома, но Рад как-то взял его под руку и мягко подтолкнул в нужную сторону. Однако в избу, туда, где скрылась лесовка, Рьян не вошел бы ни за какие деньги. Коротко мотнул головой и свернул к дровням.

– Ты это… – Рад удержал его. – Дай хоть ожог перевяжу.

Взгляд у проклятого был такой, словно и не стоял перед ним здоровенный кожевник. Поглядел как на пустое место. Приятель пихнул его в плечо.

– Да что ты ровно неживой?! Ну ожегся малость! Тоже мне беда!

– Беда, – бездумно повторил Рьян. – Да, не беда.

– Ржавый! Да ну что ты?