А возле леса ждал Он. Не стало страшного черного силуэта. Остался лишь промокший до нитки мужчина, похожий на больную птицу. Он стоял под дождем, а ноги его до колена кутал туман. И лишь там, среди белесой дымки, угадывалось нечто черное, сопровождающее Господина топей. Он подал невесте локоть, выжидательно наклонил голову: доверишься? Али снова попытаешься обмануть?

Ива выполнила то, что когда-то пророчил ей жених, – сама подала ему руку. Аир помедлил еще мгновение, словно бы давая шанс передумать, а потом дернул ее на себя так сильно, что Ива упала прямо к нему в объятия.

– Моя, – прошептал Хозяин болота, прижимая ее к груди. – Моя!

– Твоя, господин, – покорилась Ива. – Только, молю, возьми меня одну. Никто из моих родных зла тебе не чинил.

Ледяные пальцы стиснули ее подбородок, заставили заглянуть в зеленые глаза.

– Так уж и не чинили?

– Никто… – пролепетала Ива.

Жених осторожно стер с ее чела капли дождя, пригладил волосы, ласково скользнул пальцами по шее и вниз… Точно опомнившись, отдернул руку:

– Восемьдесят восемь лет я просидел в болоте. Почти век. А потом пришла ты.

– Прости меня, господин…

Аир рассмеялся:

– Простить? Дурочка! Ты напомнила, чего я ждал! Отперла засовы! Выпустила на волю! А знаешь, почему именно ты разбудила меня?

Ива покачала головой, а Хозяин болота вдруг прижался носом к ее шее и жадно вдохнул.

– Кровь, – сказал он. – Кровь твоего рода.

Алое на зеленом, точно болотные ягоды…

Девка шла по лесной тропе босая и простоволосая. Шла слепо, не видя, куда бредет. Да и не было ей до того дела. Подумаешь, зацепилась за ветку. Тоже диво! Ну, упала, ободрав локоть. Что с того?

Но кровь была пролита. Алое на зеленом, точно болотные ягоды.

Язык осторожно коснулся бьющейся на шее жилки, точно пробуя на вкус. Ива задрожала всем телом, и Аир остановился.

– Кровь твоего рода… Да. Кровь того, кто убил меня.

Он сидел на траве у болота. Темноволосый и худой, расслабленно подогнувший одну ногу и опирающийся о ствол растущей рядом ивы. Он не был похож на чудовище, но пришедшие знали, что чудище всегда кажется невинным.

Услышав шаги, мужчина подобрался:

– Зазнобушка! Заждался я тебя сегодня…

Но вместо тонкокостной черноволосой девушки под лунный свет вышло четверо мужиков. Первый нес факел. Рыжие всполохи высвечивали сильно очерченные высокие скулы и волосы – мягкие, едва заметно вьющиеся. Такие не суровому мужику под стать, а нежной девице. Такие же были у той, кого ждал на болоте Аир.

– Что, погань болотная, не ожидал? – спросил мужчина и харкнул под ноги Аиру.

– Не ожидал, – честно ответил тот. – Не ожидал, что отец моей зазнобы с остервенелым видом по лесам ночью носится.

Черноволосый взревел как медведь:

– Ты еще шутки шутить вздумал, ублюдок?! Надо было тебя сразу притопить, как ты у болот поселился!

– Добрый человек в трясине не живет! – поддержали его товарищи. – Гнать надо было! Сразу шею намылить!

Аир только руками развел:

– Уж простите, добрые люди, что потеснил вас! С самого краешка чащи притулился, ан и тут оказался не всем люб. Только дочери твоей…

Ох и дорого обходился Аиру острый язык! Раз за разом он доводил его до беды… Заставил дом родной покинуть. Вот и нынче не обошлось.

Черноволосый отбросил факел и ринулся к Аиру. Пламень зашипел, соприкоснувшись с сырым мхом, но погаснуть не успел – подхватил кто-то. Не вставая с места, Аир кувыркнулся вперед. Нападавший так и улетел бы в трясину, кабы не успел ухватиться за ствол плакучего деревца и провернуться на нем. Но вот беда: Аир был один, а врагов четверо! Увернувшись от первого, он аккурат угодил под ноги второму. И тот не стал благородно ждать, покуда парень поднимется, а сразу отвесил пинка. Третий подоспел тут же и добавил сзади, чуть ниже поясницы. Аир скорчился, выгнулся от боли и подтянул колени к груди, уберегая от ударов живот.

– Разойдись! – взревел медведь, но, прежде чем Аир успел обрадоваться, подбежал сам, поднял его за волосы и хорошенько приложил об колено. – Ты, погань болотная! Ты как посмел моей дочери докоснуться?!

Наглец изогнул в кровавом оскале разбитые губы:

– Так она вроде не против была…

Так, как взвыл черноволосый, мог выть лишь голодный волк. Или отец, не сумевший оградить от зла свое дитя.

– Я тебе язык вырву! Как смеешь… – К чему делить слово и дело? Огромный, воистину медвежий кулак смял лицо чужаку. – Силой ее взял и зубоскалишь?

Аир едва не подскочил:

– Да вы никак ополоумели все?

Но подняться ему не дали. Удары сыпались со всех сторон. Куда ни повернись – боль. И слова, которые так важно было произнести, раз за разом забивали обратно в глотку вместе с кровавыми сгустками. Скукожился. Превратился в бессильный комок мяса. Один против четверых. Даже героической битвой не назвать…

– Она сама призналась, сама, ясно? Думал, молчать станет? Запугал девку? А вот, получи! Кабы не моя младшенькая, может, и не заподозрили бы вас! Но теперь… Нет, парень, не уйдешь живым! За такое платят рудой!

Рудой Аир с лихвой заплатил. Она брызгала на ярко-зеленые травы, впитывалась в мох, оставляла потеки на стволах деревьев… Но разве можно назначить цену надругательству над дочерью?

– Кажись, не дышит… – сказал наконец кто-то.

– И верно…

– Туда и дорога!

Как же холодно! Темно, и не пошевелиться… Безвольное тело волокут по траве, оставляя алую дорожку, а противиться нет мочи. А и надо ли? Болото раскрыло ледяные объятия: убаюкает, упокоит.

– Пустите! – Но вместо крика получается лишь хрип, а кровь собирается пузырями на губах.

Ломит виски, и не вдохнуть. На грудь навалилось тяжелое, черное, и оно не дает подняться. Звезды… Звезды и пламень. Огонь мечется вправо, влево, приближается и вновь прячется во тьме. Небо… Оно не снизу, не в отражении. Оно наверху и прижимает гробовым камнем. Вода. Черная, ледяная. Она давит со всех сторон. Она внутри, она отравляет и заполняет легкие.

– Пустите!

А черная вода, густая грязная жижа ползет внутрь змеями.

– Пустите!

Но не пошевелиться. Ноги и руки недвижимы, кости поломаны. Тьма наступает и давит, душит, заполняет все существо и льется в нутро.

– Пустите!

Огонь говорит как живой. Огонь ли? Или тот, кто держит факел, наклоняет его к воде, проверяя, опустился ли ко дну утопленник?

– Неужто не подох? Выволочь?

– Да пусть ему! Пусть тонет! Болотное отродье, в болоте ему и сгинуть!

– Пустите!

Кажется, крик должен бы разноситься над лесом, долетать до деревень и тревожить спокойный сон мирных жителей. Но то лишь кажется. Крика не слышно. Слышно лишь, как булькает болото в глотке.

Оно жрет медленно, оно не спешит. Болоту некуда торопиться. Оно размеренно глотает окровавленное тело, чавкая голодным ртом. Оно уже не выпустит то, что прибрало к рукам.

– Помогите…

Незачем просить. Никто не отзовется.

Огонь захлебывается тьмой, расплывается. Никто не станет смотреть, как тонет пленник трясины. Все и так знают, чем кончится дело. А болото жрет. Оно будет жрать еще очень долго, пока утягивает человека на дно. Болото будет переваривать его в своем черном соке, растворять в страхе и беспомощности. До тех пор, покуда страх и обида не превратятся в ненависть, покуда она, черная и вязкая, не потечет по жилам вместо крови, покуда ненависть не станет так сильна, что вырвется наружу сильнейшим, древнейшим колдовством. Но то будет много, много позднее. А пока болото жрет, а человек тонет. И нет никого вокруг, лишь болото. Черное и холодное.

И ее тоже нет.