И я его понимал. Господи, как я его понимал. Потому что я сам когда-то отдал все свои силы — выпил склянку Хранителя Баланса — ради того же самого. Тишины. Покоя. Кофе с Констанцией по утрам. Книги на полке. Обычной, человеческой жизни.

— Я тебя понимаю, — сказал я. — Я тоже устал. Я тоже хотел покоя. Получил его — на какое-то время. А потом мир вломился обратно. Не потому что я этого хотел, а потому что мир не спрашивает.

Кайрос молчал.

— Ты знаешь, что будет, если Хранитель поглотит Балгарота, — продолжил я. — Ты знаешь, что он придёт за всеми. За каждым живым существом в каждой эпохе. И тогда твоя тишина тоже закончится. Потому что не останется мира, в котором она может существовать.

— Я знаю, — сказал Кайрос. — Но это не моя проблема. Я отдал достаточно. Пусть кто-нибудь другой.

— Кто? — я развёл руками. — Кто другой? Я — библиотекарь. Со мной — горстка воскрешённых из памяти. Мы — всё, что осталось. Нет ни армии, ни легионов, ни богов на нашей стороне. Есть только мы. И ты.

— Я — не оружие, — Кайрос повысил голос — впервые. — Я — не молот, который берут, когда нужно что-то разбить, и ставят в угол, когда работа сделана!

— Я не прошу тебя быть оружием! — ответил я. — Я прошу тебя быть человеком! Тем, кем ты был до того, как стал легендой! Человеком, который увидел, что горы падают на людей, и решил их удержать! Не потому что кто-то приказал — потому что не мог иначе!

Кайрос смотрел на меня. Его серые глаза были неподвижными, как камни. И в глубине этих камней я увидел то, чего не видел раньше: трещину. Маленькую, едва заметную. Трещину, через которую пробивался свет.

— Ты пришёл без оружия, — сказал он тихо.

— Да.

— Без брони.

— Да.

— Один. К существу, которое отбило атаку Хранителя Знаний.

— Да.

— Зачем?

Я посмотрел ему в глаза. Не отвёл взгляд. Не сбавил тон. Просто ответил:

— Потому что я не мог иначе.

Кайрос молчал. Секунду. Пять. Десять. Я стоял перед ним — маленький, слабый, жалкий по любым меркам, — и не двигался. Потому что это был единственный аргумент, который мог сработать. Не сила. Не логика. Не угрозы. Простая, тупая, человеческая неспособность пройти мимо.

Та самая неспособность, которая когда-то заставила Кайроса подставить плечи под падающие горы.

Герой посмотрел на свой огород. На томаты, подвязанные к палкам. На грядку с зеленью. На дом, из трубы которого всё ещё поднимался дымок.

Потом — на молот. Стоящий у стены. Ждущий.

— Мои помидоры пропадут, — сказал Кайрос.

Это было «да». Самое странное, самое нелепое, самое человечное «да», которое я когда-либо слышал.

Кайрос подошёл к молоту. Взял его одной рукой — одной, будто палку для ходьбы — и повесил на спину. Потом обернулся к дому. Я увидел, как его лицо смягчилось — на мгновение, на долю секунды. Лицо человека, прощающегося с единственным местом, где он был счастлив.

— Покажи дорогу, библиотекарь, — сказал он. — И если твои друзья попытаются пожать мне руку, предупреди: я не люблю, когда меня трогают.

Спуск занял два часа. Кайрос шёл за мной молча, размеренным шагом, от которого тропа под ногами еле заметно проседала. Его молот покачивался за спиной — и я физически чувствовал его тяжесть, хотя нёс его не я. Как будто само присутствие этого оружия искажало гравитацию.

Команда ждала у развилки. Когда мы появились из тумана, реакции были разными.

Рикон вскочил, открыв рот. Потом закрыл. Потом открыл снова. Слова не шли. Он просто стоял и смотрел на Кайроса, как ребёнок смотрит на свою первую грозу.

Ким сделала шаг назад. Рефлекс. Её тело, отточенное сотнями боёв, среагировало на уровень угрозы раньше, чем мозг. Потом она выдохнула и заставила себя расслабиться.

Шафак побледнела. Княгиня, привыкшая быть самой сильной в любой комнате, впервые оказалась в присутствии кого-то, рядом с кем она была пылинкой.

Вин оскалился. Потом убрал зубы. Его инстинкт Пожирателя заорал «добыча!» — и тут же заткнулся, осознав, что эта «добыча» проглотит его самого.

Камилла просто стояла, скрестив руки, и смотрела. В её глазах я прочитал узнавание — она знала, что такое сила, превосходящая понимание.

Джума встал. Медленно, уважительно. Воткнул палицу в землю. И поклонился — низко, от пояса, жестом, который я видел от Короля Варваров впервые.

— Кайрос Несломленный, — сказал Джума. — Я — Джума, Король Варваров, бывший член Белого Лотоса. Для меня честь стоять рядом с тобой.

Кайрос посмотрел на него. Потом на палицу. Потом — на поклон.

— Выпрямись, — сказал он. — Я не бог. Я фермер, которого оторвали от помидоров.

Джума выпрямился. На его суровом лице мелькнула тень улыбки.

Звёздный Волшебник, сидевший на камне с трубкой, выпустил кольцо дыма и улыбнулся. Дым принял форму молота — маленького, серебристого, висящего в воздухе.

— Десять существ, — сказал он тихо, обращаясь ко мне. — Десять аномалий, которых не должно быть.

Он затянулся и выпустил дым, который рассыпался на десять крохотных фигурок, кружащихся вокруг костра.

— Какая замечательная компания, — сказал он. — А теперь — к Игнаре. Если мы не хотим, чтобы Хранитель добрался до неё первым.

Элара, единственная, кого не парализовало присутствие Кайроса, подошла к герою и задрала голову.

— Вы правда фермер? — спросила она.

— Правда, — ответил Кайрос, глядя на неё сверху вниз.

— А помидоры у вас вкусные?

— Лучшие в Расколотых Горах.

— Тогда мы обязательно должны победить, — серьёзно сказала Элара. — Потому что я никогда не пробовала помидор.

Кайрос Несломленный — герой, легенда, человек, удержавший горы на плечах, — посмотрел на босоногую девочку с кошачьими глазами и впервые за, может быть, столетия улыбнулся.

Путь к Вулкану Первого Рассвета пролегал через Костяную Пустошь — равнину, усеянную скелетами существ, вымерших задолго до появления первых поселений. Рёбра размером с арку городских ворот торчали из рыжей глины, как пальцы мертвеца, пробивающегося из могилы. Черепа, в которых мог бы поместиться дом Кайроса, скалились на проходящих пустыми глазницами.

— Что здесь жило? — Элара крутила головой, пытаясь охватить масштаб. Одно ребро было настолько огромным, что отбрасывало тень, в которой могла спрятаться вся наша группа.

— Первородные, — ответил Звёздный Волшебник, шагая между костями с видом экскурсовода. — Существа, населявшие мир до Владык, до Хранителей, до всего. Они были столь велики, что их шаги вызывали землетрясения, а дыхание рождало штормы. Когда они умирали, из их тел вырастали горы.

— Бред, — буркнул Вин.

— История, — поправил Волшебник. — История и бред — одно и то же, если прошло достаточно времени.

Кайрос шёл молча, его молот покачивался за спиной. За два дня пути он не произнёс больше двадцати слов. Ел отдельно, спал отдельно, в разговоры не вступал. Только однажды, когда Рикон спросил, не тяжело ли нести молот, Кайрос ответил: «Нет. Тяжело его класть.» После чего замолчал ещё на восемь часов.

Джума, напротив, оказался на удивление разговорчивым. Видимо, столетия в небытии накопили слова, которые теперь просились наружу. Он рассказывал Эларе о Белом Лотосе — о клятвах, о битвах с Владыками, о том, как Заклинатель Змей мог командовать тысячей змей одним свистом, а Звёздный Волшебник однажды спрятал целый город в иллюзии, сделав его невидимым для армии.

— А ты? — спросила Элара. — Что умеешь ты?

— Бить палкой, — сказал Джума с каменной серьёзностью.

— Очень-очень сильно бить палкой, — уточнил Рикон, вспомнив свой бой с ним.

Монстры Костяной Пустоши оказались неприятным сюрпризом. Они были не просто сильными — они были странными. Тварями, которых я не встречал ни в одном из предыдущих биомов.

Первыми нас встретили Костяные Бродяги — скелеты Первородных, оживлённые остаточной энергией. Не целые скелеты, нет — фрагменты. Челюсть размером с вагонетку, бегущая на отростках-корнях. Россыпь рёбер, собравшаяся в подобие паука. Череп, парящий над землёй, из глазниц которого хлестали лучи раскалённого света.