Наконец закончил и хлопнул по колену:

– Ну вот. Была просто Йага, а теперь станешь Йага – костяная нога!

Ведьма легко взвилась, теперь уже на обе ноги, и прошлась по избе, как если бы вела танок.

– Лучше предыдущей!

Рад рассмеялся:

– Ну вот! Говорил же, еще спляшешь!

Шли дни, и мало кто мог похвастать, что впряла небесная пряха в его жизнь дни счастливее. Дочь леса ворожила и не забывала припугивать костяной ногой да когтями излишне ретивых просителей, что намекали на любовное зелье или, того хуже, яд. И только иногда колдовка переживала, если Рьян перекидывался в медведя и носился по чаще. Колдовского ножа не стало тогда же, когда не стало ее ноги – Безлюдье забрало свою плату. И всякий раз девка гадала, кто вернется домой: зверь или человек. Северянин же об том не беспокоился.

– Сам же упрашивал найти лекарство от твоей хвори, – ворчала Йага.

– Так то от хвори. А нынче медведь – мое благословение.

– А если однажды так и останешься зверем?

Рьян легкомысленно улыбался и говорил:

– Но я же стану твоим зверем. Не разлюбишь ведь?

И она знала: не разлюбит. Ни его, ни медведя, ни Безлюдье, ни Людье. Ведь как существовать одному без другого?

Иваньку сызмальства считали таким добрым, что почти дурным. Кто-то одобрительно посмеивался, кто-то пытался укорить. Но вышло так, что дураком прозвали его все. Он и не обижался. Знай помогал отцу выпекать печатные пряники, престарелую же мать едва не на руках носил. И все то бесхозного котенка домой притаскивал, то ошалевшего от жары ужа водицей отливал, то какой нищенке узелок с едой нес. Одно слово – дурак!

Оттого никто и не удивился, когда молодец вызвался на дело, на которое умный человек не решился бы. Лет за десять до того скончался Посадник Мал Военежич. И, скончавшись, не оставил наследника. Ему на смену выбрали нового, из простых людей. Делового мужика, хорошего. Но всем угоден не будешь, так что и у него нашлись враги.

Имелись у Посадника Тура три дочери. Они с женой в кровиночках души не чаяли и ничего не воспрещали. Не воспрещали и гулять втроем, без нянек. Ну и, ясно, добром дело не кончилось. Кому пришлось в ту пору идти мимо, божились, что девок унес летучий змей о трех головах. Кто-то не верил, мол, и простых разбойников, охочих до выкупа, хватает. Так или иначе, а бросил Тур клич: кто отыщет любимых дочерей, тому на одной из них и жениться.

– Мне жены-то не надобно, – молвил тогда Иванька-дурак, – а вот помочь хорошему человеку надобно.

Закинул узелок на плечо и пошел. Но прежде чем покинуть родные края, завернул в зачарованную чащу, где, то всем известно, жила ведьма с костяной ногой.

Прошло немало времени с тех пор, как та ведьма гостила в Черноборе, забылось, что была она приветлива и красива, но Иванька только посмеивался, когда малые дети пугали друг дружку колдовкою. Он бесстрашно нырнул в лес, и чаща пропустила его. Словно помогали молодцу лесные нечистики – вывели прямиком к избе, вкруг которой стоял забор, увешанный черепами. Изба была – загляденье! Позеленевшая от мха крыша, резные ставни, подновленное крыльцо и целая россыпь земляники да грибов прямо у калитки. Только дверей у избы не было.

Иванька низко поклонился:

– Избушка, сделай милость, впусти!

Глядь – а на том месте, где только что была глухая стена, появился проем. И в проеме стояла она. Округлившаяся, повзрослевшая. Густые волосы заплетены в косу, но лохматые пряди все одно выбиваются туда и сюда. А с нею рядом стоит рыжая девчушка, хмурит брови и зыркает синими глазами. Видно, думает, что грозно…

Дочь Леса уперла руки в бедра и шутливо сказала:

– Фу! Живым духом пахнет! Зачем пожаловал, Иванька-дурак?

Дочка тоненько вторила:

– Зачем пожаловал?

– А ты меня с порога не пытай, – в тон ей ответил Иванька. – Наперво напои, накорми да в баньке попарь. Не зря же я материну настойку принес…

Девка была дивно хороша собой. Статная, ладная, златовласая, что пшеница в лучах восходящего солнца. По той пшенице она и шла, временами кланяясь борозде да собирая что-то в корзину, висящую на локте.

Княжич придержал коня – полюбоваться. Девка, видно, поднялась давненько, и ей, в отличие от Власа, никто к пробуждению трапезы не готовил. Сама мозолила тронутые загаром руки, сама в поле трудилась, сама и по хозяйству… Влас таких обыкновенно не привечал. К чему? Труженицы рано старели, привычно горбились, и кожа их покрывалась пятнами рыжины, что меч ржавчиной, коли его долго не пускать в дело. Эта же иная. Когда нагибалась, спину держала ровно, а не дугой, кожу словно целовало какое-то другое солнце, ласковое и доброе, а не то, каковое припекает на самой окраине Срединных земель к макушке лета. А когда нырнула в золотые волны двузернянки, будто нарочно выставив напоказ округлые бедра, обтянутые понёвой, Влас и вовсе распустил ворот рубахи. Зной покамест не опустился на поля, а жарко вдруг стало…

Седовласый дядька поравнялся с княжичем, кивнул на девку:

– Подозвать?

Влас махнул смоляной головой, поглазел еще малость и звонко свистнул в два пальца.

Девка так и подскочила, выронив корзину, а веселые парни, до того затаившие дыхание, подобно господину, залились смехом. Отдышавшись, она сощурилась против солнца и признала молодца. Сказала, поскупившись на поклон:

– Здрав будь, княжич.

Влас повернулся в седле и упер руку в бедро:

– И ты здравствуй, красавица.

Однако дальше разговор вести девица не спешила. Дождалась, пока хохот утихнет, обвела малую дружину хмурым взглядом да пошла подымать корзину. Влас все больше привык к девам улыбчивым, смешливым. Такие сами норовили подойти к нему ближе, ненароком коснуться запястья, а то и шепнуть на ухо ласковое слово. Шутка ли? Мало того что княжич, так еще и хорош собой. Эта же улыбкой никого не одарила. Да и умела ли?

Первым неладное заподозрил дядька. Кому, как не ему?

– Будет, княже. Нас дома ждут.

Но Влас привычно отмахнулся от старика:

– Подождут. Эй, славница! Что не весела?

– Некогда веселиться, – был ответ. – Работать надобно.

– А ты передохни, присядь. – Влас хлопнул себя по бедру, дескать, прямо сюда и садись. – А мои молодцы за тебя потрудятся.

Дружники снова загоготали, что стадо гусей:

– Ты, княжич, небось тоже без дела сидеть не будешь? Пока мы трудиться в поле станем, потрудишься над девкою?

Влас показал белые зубы: сами гадайте, стало быть.

Девка метнула тяжелый взгляд парням за спины – туда, куда убегала пыльная колея. По ней приехали всадники, по ней чуть раньше пришла и она. Нынче, чтобы вернуться в деревню, следовало обогнуть дюжину оружных мужей да их вожака, скалящегося не хуже волка.

Славница ровно и тихо проговорила:

– Не серчай, княжич, что не по чести тебя приветствую. Я с родовитыми говорить не обучена.

– Так я тебя обучу, – с готовностью пообещал Влас, – знай слушай!

Она медленно покачала головой:

– Слыхала я, что и без меня тебе нашлось кого учить. Неужто Матка не уважила, меду не поднесла, рядом дочь не посадила?

Старшая в деревне, Матка Свея, и впрямь уважила его как следует. Мед был сладок и пьян, а дочь ее, что слыла первой красавицей в Тяпенках, добра и ласкова. Да не по сердцу. Где уж тут разгуляться молодому горячему парню, когда дядька нашептал: хитрая Свея не просто так отправила к нему любимицу. Зачнет от княжича наследника – и станут Тяпенки зваться Срединной землей шляхам поганым назло. А княжич возьми да и заупрямься. Словом, не веселие, а обида одна! Оттого княжич хоть и пировал вдоволь, и наплясался, а силушку молодецкую не растратил, да и хмель из буйной головы выветрил не до конца. А тут – девка! Да норовистая… Да та, что на пир не явилась, не пожелала поклониться щедрому господину.