А он, тот, кто звался уже не Змееловом, а Ясенником, не думал вовсе: у него толкалась дочь.

***

В недобрый час медячок знатно напился горячей руды, потому, едва выходив раненых и отправив в Тень погибших, местные долго кружили посолонь с дымящимися лучинами и мели крапивой, дабы очистить и попросить прощения у священной земли. И ныне там, где когда-то торжествовала смерть, славили жизнь.

На Встречу, как водится, собрался весь жабий остров. На длинных выскобленных столах теснились кушанья: каждая хозяюшка норовила показать мастерство. Девки нарядились кто во что горазд, нарумянили щёки – невестились, зная, что на праздники староста нарочно приглашает в Гадючий яр молодцев да ставит условие: коли с кем-то залюбишься, то остаёшься на острове, пока иного невеста не пожелает. Так мало-помалу вновь заселялись опустевшие избы, поднимались проломленные крыши, а матушка жаба сыто раздувала бока. Но всех больше празднику радовались дети! Они носились по двору старосты, не застав или уже позабыв, что творилось на этом самом месте. С ними вместе носилась безумная Блажа. Рассудок её так и не прояснился, однако, возясь с ребятнёй, она и сама мало-помалу взрослела, заделавшись, наконец, нянькой и полноправной помощницей для уставших матерей. За то в каждом доме её привечали, случалось что и спорили, у кого нынче Блаже гостить. А работы ей хватало! Словно винясь за то, что не сумела отвадить злодеев от своих людей, старая жаба каждый год благословляла баб трудом. Ирга только дивиться успевала: Залава, казалось бы, едва разродилась, а уже вновь любовно поглаживала живот, Шулла, хоть и не молода, а туда же, в который раз обещала Перваку сына. И, конечно, Звенигласка.

– Лялечки мои!

Ирга опустилась на колени, а мальчишки-погодки, пока ещё не такие взрослые, как Соколок, и дозволяющие звать себя лялечками, облепили тётку. Старший брат тут же недовольно зашикал:

– Ну куда, куда налетели, галды!

Некогда Ирга звала его Бедой и корила за то, что сыновец родного дома её лишил. Нынче же Соколок, вдумчивый и строгий, всё больше прятался у тётки от шумной ребятки и перенимал повадки Змеелова-Ясенника, словно тот был ему отцом. У невестушки поначалу глаза от того на мокром месте были, но чуть погодя, народив второго и третьего, выгоду она смекнула. Вот и нынче едва поспевала за двумя сыновьями, что уж про третьего говорить.

– Серденько, заждались тебя!

Звенигласка будто и не изменилась за эти годы. Роды ничуть не состарили её и не согнули спины, а глаза, огромные и синие, как озёра, были всё так же по-детски наивны.

– Мамка, на!

Корзину Соколок отнёс к общему столу, но из-за пазухи вынул три загодя припрятанных пирога: братьями и мамке.

– Опять небось не поела, – буркнул он.

Звенигласка задумалась о чём-то и рассеянно улыбнулась:

– И верно, запамятовала. Пока за этими мальками уследишь…

Сын деловито кивнул и последний пирог понёс Блаже.

Яровчане подковой выстроились меж медячком и распахнутыми настежь воротами старостиного двора, оставив посерёд малость места. Ирга подобралась, словно это ей предстояло держать слово на Встрече весны. Первак, стоящий по правую руку от неё, шепнул:

– Что, боязно?

– С чего это?

– А то я не вижу! Не боись, я всему его научил!

– Ну-ка цыц! – оборвала обоих Шулла.

А Ясенец сжал руку жены.

Пискнула жалейка с одного края подковы, ей отозвалась свирель с другого, девки тоненько затянули песню, а бабы подхватили. И из ворот, в белом балахоне, подметающем землю, вышел… Василёк. Он изо всех сил хмурился, но нет-нет, а срывался на улыбку: дело-то серьёзное, да. Но радостное! Новый староста занял нарочно для него оставленное место и вскинул руки к небу, открыл рот, чтобы пересказать длинную и сложную речь, переданную Перваком вместе с нелёгкой ношей… и закрыл. Белозубо улыбнулся, ударил себя по бедру и гаркнул:

– А ну, бабы, пой! Довольно мы на жабьем острове плакали, пора и повеселиться! – Из складок балахона серебряной стрекозой вынырнул нож. Василёк прижал его к раскрытой ладони. – Так заведено, что староста поит священную землю своей кровью.

– Да твоей она уже хлебнула! – весело отозвался кузнец Бран.

Василёк кивнул, полоснул лезвием по коже. Рубиновая капля сорвалась и упала наземь.

– Так и пусть все раны Гадючьего яра затягиваются так же, как мои!

Он повыше поднял руку, являя чудо, которое, конечно же, никого не удивило. Одно дело когда мертвец восстаёт, хрипит и вынимает стрелу из страшной раны, а та затягивается у всех на глазах; совсем другое, когда всем ясно, чего ждать. Сколько себя помнил, Василёк был везуч и крепок здоровьем. Но лишь шесть лет назад узнал, насколько же сильна змеиная кровь и какие раны она может зарастить.

Взгляды кукушат встретились. Ирга улыбнулась Васильку, а брат – Ирге.

Травушка принарядилась инеем, ровно заневестившаяся девка в праздничный убор. Выглянет дневное светило, согреет землю-матушку – и заплачет осока горючими слезами, стыдливо скрючится, пряча нагое тело, а там и вовсе сгниет. Стужа жалела ее – не потоптать бы! – и шла осторожно, берегла хрупкую красоту. Потому поршеньки[9] ступали по тропке ровно, один пред другим, и глядела девица на них только, а не по сторонам. За то и поплатилась: самую малость до колодца оставалось, когда путь преградил мóлодец. Да какой! Высок, статен, кудри златые, речи дерзкие! Одна беда, что не по ее, не по Стужину честь эдакий жених.

– Что ворон считаешь, Студеница? – засмеялся он, небрежно отталкивая девку с тропки. – Доброму человеку пройти не даешь.

Стужа пошатнулась, тихонько хрустнула под кожаными поршнями заиндевевшая трава.

– Добрый сам бы с дороги отошел, – процедила она.

– Чего говоришь?

А что ей еще сказать, девке непутевой? Чтоб Студеницей не обзывал? А кто она, коли не Студеница? На свет появилась едва ли не холодной, да мать отмолила, сама заместо дочери в Тень ушла. Чтоб не дразнился? Так все дразнят, от мала до велика! Уродилась девка таковой, что лучше бы вовсе не рождалась: хворобной, бледной, слабой. От самого малого сквозняка норовила околеть, а как в лета вошла, так и вовсе хоть плачь. У иных девиц коса в руку толщиной, щеки румяны, очи ясны. А Стужа что? Мышь полевая: три мшистых волоса в четыре ряда, глаза серы, уста что две тонкие ниточки.

– Ничего…

Стужа поправила коромысло на плече и двинулась дальше. Да не тут-то было! Молодец обогнал ее, оперся локтем о колодезный навес.

– Что, по воду?

Стужа не ответила. И без того ясно, что не по грибы, а коли нет, так и объяснять без толку.

– Баньку небось топите?

– Ну топим.

Вот же пошутил Старший Щур[10], награждая семью эдаким сыном! Красив Людота ровно княжич, а глуп как полено. Баньку перед закликанием Мороза в каждом дворе топят. Как иначе-то?

– А опосля к праздничку готовиться станете? Батюшка избу угольком окурил? Матушка тесто на пироги поставила?

Могла Стужа сказать, мол, кому матушка, а кому и мачеха, но чего ради? Людоте до того и дела нет, к другому ведь разговор ведет.

– Ты, коли спросить хочешь, когда Нана без присмотру останется, так и спрашивай. А то ходишь вокруг да около, работать мешаешь.

Стужа зло нацепила ведро на крюк и скинула в колодец. Вóрот[11] скрипнул, закрутился… Но заместо плеска раздался такой гул, что уши заложило. Девка перегнулась через сруб поглядеть. Первые заморозки едва опустились на деревню – быть не может, чтобы вода заледенела.