– Спасибо…

Там, куда указал защитник, и правда рос маленький цветок. Ива и не приметила бы, не укажи на него Аир. Теперь же видела: лепестки напитались ее кровью и стали алыми. А когда, осторожно надломив тонкий стебелек, она снова хотела поблагодарить Аира, того уже не было на месте. Не оказалось его и на берегу. Только котомка да сброшенная одежда, мокрая от росы, ждали ее. Платка же Ива так и не отыскала.

Кто бы сказал, что отыскать болотный корень окажется проще, чем пустить в дело! Прина ни на шаг не отходила от больного сыночка, бдела во дворе, чтобы никто не подошел подглядеть, как он там. Луг же день за днем все больше худел и дряхлел: на него благоверная все домашние хлопоты переложила, ему и в поле ходить, и сено заготавливать, и в кузне чем может помогать. А кашку на масле да мясной супчик – все Брану! И пусть он извергает съеденное вперемешку с черной жижей сразу, как в рот возьмет.

В дом, ясно, несчастная мать Иву второй раз нипочем бы не пустила. Особливо ежели та стала бы убеждать, что может вылечить кузнеца. Ну как отравит, ведьма? Тогда девка решилась на хитрость. Пока Луг еще не воротился с поля (а возвращался он с каждым днем все позднее, а иной раз еще и нетрезвый), она сбегала забрать из общего стада Рябинку. Козочка упиралась, не желая покидать подружек раньше времени, так что пришлось ее погонять по холму под одобрительный смех молодого пастушка.

– За рога ее, за рога! – советовал паренек, хватаясь за животик.

Рябинка оскорбилась (ну как и впрямь ее поволокут, как бодливого козла?) и развернулась к парню, угрожающе наклонив голову. Ива в свою очередь не упустила веселья:

– Ату его!

Рябинка, получив дозволение, нацелилась рогами в зад пустомеле. А Иве только того и надо. Нет лучше способа отвлечь пастуха, чем упрямая козочка!

Она вынула из кармана передника пучок неприметной травки. Доброй травки, вкусной. Три ближайшие козы заинтересованно потянулись к желтым стебелькам, но, почуяв запах зеленоволосой девки, почему-то шарахнулись. Да и угощать их Ива не собиралась: хозяева за такой гостинец не поблагодарили бы, ведь звери, пожевав соловьиного цвета, становились дурные. Скакали малыми козлятами, блеяли без умолку да ни в какую не желали на ночь запираться в хлеву. Пастухам строго-настрого наказывалось обходить стороной западные склоны, где особенно хорошо росла соловень-трава. Стада же, напротив, рвались к медовой поросли, как коты к сливкам.

– Ме-е-ека, мека! – Ива бочком приблизилась к черной смирной козочке. – Мека! Ходи! Что дам…

Рогатая мотала головой и грозила рогами: уж очень странно, недобро пахла девка. Но все же соизволила принять подношение – сторониться чужаков она не привыкла. Да и какой же Ива чужак? Столько месяцев об руку с хозяином-кузнецом ходила.

К закату травка войдет в силу – вот будет Прине забота! Осоловевшую животину не поймаешь, веревку на шею не накинешь. Придется постараться…

Проделка удалась на славу. Когда пришел час разбирать животину, на ругань Прины сбежались едва ли не все Клюквинки.

– Сказано же было тебе, остолопу, к западным склонам не ходить! – Женщина колотила бедного пастушка, а тот знай оправдывался. – Куда смотрел, дурень?!

– Да я смотрел… Небось случайно схватила по дороге… Да и не околела ваша коза, к утру отойдет!

– Ты у меня первый отойдешь! На тот свет!

Ива слушать спор не стала. Ее ждало иное дело. Проверила, на месте ли болотный корень, и шмыгнула в калитку кузнецова дома, пока все отвлеклись. Наперво в нос ударил запах. В трясине болотный дух и то слабже! Когда же глаза вновь стали зрячими и различили в темноте избы силуэты, Иве и вовсе поплохело.

Кузнец, красавец и силач, о котором каждая девка хоть раз, а вздохнула, лежал запеленутый, точно младенец. Там, где меж тряпицами виднелась кожа, чернели язвы. Руки его покоились поверх одеяла, а ниже пояса Бран был закутан, но Ива почему-то знала: там-то самая болезнь! Тем местом, которое причинило ей нестерпимую боль, кузнец страдает всего горше. Глядеть она, конечно, не стала – невмоготу.

– Матушка?

– Нет, Бран. Это я.

Ива приблизилась. Теперь уж нечего бояться – кузнец головы повернуть не в силах, не то что напасть. Он и говорил с трудом. Сипло, с бульканьем в груди. А когда открывал рот, меж губ сочилось черное. Темные пятна въелись и под носом. Их раз за разом утирали, но они проступали опять.

Не зная, что молвить, девушка спросила:

– Живой?

– Матушка, где ты? – Бран слепо пялился в потолок.

– Нет, Бран, это… – Ива шмыгнула носом и вдруг кинулась на колени у его постели. Сжала двумя руками некогда широкую и полную силы ладонь и заплакала. – Прости меня… Прости, Бран! Не желала я тебе такой участи! Лучше бы стерпела, смолчала… Прости!

Услышал ли он ее? Понимал ли вообще, что еще находится на этом свете, или частью рассудка уже шагнул за Огненные врата? Ива кончила причитать. Следовало делать то, за чем явилась, а не слезы лить. Она утерлась рукавом и достала цветок. Тот казался свечой в темноте и воистину мерцал алым огоньком.

Много врак люди сказывали про болотный корень. И где рос, и как выглядел, и от чего лечил… Об одном сказители умалчивали: как именно цветок использовать. Потому лекарка доверилась чутью. Она надавила на щеки Брана, чтобы тот распахнул рот, а как только меж губ полилась смоляная грязь, впихнула в них цветок целиком.

Бран закашлялся, норовя выплюнуть лекарство, грязь брызнула во все стороны. Ива было испугалась, хотела помочь кузнецу сесть да подставить плошку… Но сцепила зубы и двумя руками зажала ему рот. Без лекарства кузнец умрет так и эдак, а с ним все же может спастись.

– Терпи! Терпи, миленький! – засюсюкала она. – Сейчас полегчает!

– Ма… ма-ма… Ма… кх… кх…

Ива держала его и удивлялась, насколько слаб стал кузнец. Не осталось в нем страшной силы, теперь вся власть была у девки. Хочет – задушит, хочет – умереть даст. Ива аж ужаснулась таким недобрым мыслям.

Меж ее пальцев сначала сочилось черное, потом сменилось красным. Почудилось – кровь, но кровь гуще да темнее, а эти струи были светлыми, еще и теряли цвет с каждым ударом сердца. Наконец стало ясно, что изо рта у Брана течет самая обычная слюна. Когда Ива отпустила его, парень запрокинул голову и тяжело дышал, но бульканья в груди уже не было слышно.

Ива поднялась с колен, посмотрела свысока на кузнеца и произнесла:

– Я прощаю тебя, Бран. Ты сотворил страшное, и ты за это поплатился. Но я не желаю тебе зла и прощаю.

Услышал ли он ее, осознал ли слова, Иве было уже все равно. Она произнесла их для себя. И ушла, боле не оглядываясь.

Повезло: Прина все еще носилась по Клюквинкам за неуловимой козочкой, а следом за ней бегали, улюлюкая, счастливые детишки. За таким развлечением никто и не заметил бы, как чужой двор покидает хрупкая невысокая девушка. Но… заметили.

Аккурат в калитке Ива столкнулась с Еней. Нескладеха негромко вскрикнула от испуга и потупилась. Сутулая, неровно загорелая, с тонкими косичками и рыжими пятнами на щеках… Еня была на диво дурна, но в тот миг смотрелась облезлой кошкой, выслеживающей мышь. Охотница – не жертва. Однако, врезавшись в Иву, тут же растеряла всю грацию, съежилась и уставилась на лапти.

– А я тут… – замямлила она, быстро подняла и опять перевела взгляд вниз. – Я гляжу – ты… Дай, думаю, подойду…

Ива украдкой перевела дух: не поняла нескладеха, что она вышла из кузнецова дома. Просто увидала в толпе.

– Здравствуй, Еня, – улыбнулась она.

Совсем недавно все погодки Клюквинок слыли подружками. Не так много в селении народу, чтобы ходить особняком, в компании всяко веселее. Это теперь девицы раздружились с Ивой. Кому родичи не велели, а кто и сам докумекал, что от зеленоволосой жди беды. Еня же одна из немногих не начала косо смотреть на бывшую товарку. Нет, вечерами она больше к ней не захаживала да похвастаться обновкой не прибегала, но и пальцем почем зря не тыкала. Разве что в реку толкнула, когда белье стирали, но нынче словно извинялась за содеянное.