– Расскажи мне, – попросила Йага.

– Что рассказать?

– Что угодно. О себе. О матери с отцом. О родных краях.

Воздух загустел, стало сложно протолкнуть его в грудь, и северянин долго молчал.

– Больно, – шепнул он наконец.

Загорелые пальцы пощекотали ухо, тронули золотую серьгу, скользнули по шее к вырезу рубахи. Рубаха была простая, какие обыкновенно носят холопы. Некрашеная, без узора. Не такая, к каким привык проклятый. Наверное, потому он и не желал покупать новую, хотя деньгами его Рад не обижал. Вот Йаге – да. Йаге они оба то обувку приносили, то фартук с кисточками, то вышиванку с пышными рукавами, в каких хозяйством грех заниматься. Драгоценный камень кто ж не обрамит? А Рьян… Рьян не хотел вспоминать, кем был в прошлом. Вот только прошлое его все одно не отпускало.

– Я родился на Севере, – выдавил он. Тонкая рука взлохматила рыжие кудри, легла на бледный лоб, как бы подтверждая: да, ты северянин. – Там холодное море, там богиня Дана сушит платок, в который плакала, когда сгинул ее любимый. И тот платок сияет в небе тысячами огней. Там не родит земля, а ветры могут играючи перевернуть корабль, если кормщик окажется недостаточно проворен. Я любил это место и жил там до двенадцатого ухода льдин. Мать отправилась к праотцам и того раньше. Она была красивая, как ты. Она любила петь. А отец… – Проклятый сам от себя не ждал, но усмехнулся. – Знаешь, мой отец был конунгом. Потомком первых. Конунгом Севера. Старшим конунгом. Тем, кто повел войско на Срединные земли. Тем, кто не согласился умирать на земле предков от голода, кто не захотел миром найти новое жилье. Он повел людей воевать. И проиграл.

Каждому срединнику известно, кто такой конунг. Каждый хоть родича, хоть друга лишился в той войне. Каждый – но не Йага. Она серьезно смотрела на Рьяна, но ведать не ведала, что пора ужаснуться. Она лишь слегка покраснела.

– Рисунок у тебя на животе. Знак рода.

– Знак конунгов, – кивнул Рьян. – И я стал бы следующим, если бы мы одержали победу.

Срединники тоже потеряли много людей, но защитили свое. И его отец стоял на коленях перед Посадником Срединных земель, а собственная дружина плевала трусу в спину.

Рука колдовки гладила ласково, убаюкивающе, и проклятый прикрыл глаза, вспоминая колыбельные матери.

– Ты воевал?

– Хотел бы, – отозвался северянин. – Но был слишком мал. Отец так решил. Но я просился!

Молодец вдруг вскинулся, словно ведьма обвинила его в трусости. Он оправдался:

– Я мог держать меч, умел сражаться! Не был в бою, но умел! Отец…

– Он берег наследника, – закончила за него Йага, а Рьян ядовито хмыкнул.

– Он берег дорогой товар. Но я тогда этого не знал… Когда мы проиграли, он отдал меня как обещание мира. Я вырос бы в Срединных землях, стал бы одним из вас. Не стал… А потом сестра прокляла меня. Это ты знаешь.

Ведьма проследила ногтем границу колдовского шрама, и стало ясно, что она уже не там, где прежде.

– Ты снова обратился? Продолжает расти…

Рьян пожал плечами. Теперь-то уж что?

– Нужно снова просить матушку, – ведьма сорвалась на сип, прокашлялась и договорила: – Я ее попрошу. Умолять стану. Нельзя, чтобы ты мучился.

Рьян стиснул подол поневы. Знала бы ведьма, что вовсе не проклятье его мучает. Больше не оно…

– Мне нечем отплатить ей.

– А как же… – Колдовка осеклась. – Посадникова грамота… На нее сговорились! Зачем матушке?! Она же из лесу ни за что не…

И сама догадалась, но проклятый выложил уж всю правду. Всю, что был в силах произнести.

– Для тебя.

– Для…

– Она не собиралась покидать лес. Но знала, что ты покинешь. Когда-то.

Колдовка вскочила так резко, что Рьян мало не распластался по полу. Она заметалась по кухне, то хватаясь за тулупчик, то зачем-то расставляя посуду для вечери. Неверные пальцы не удержали плошку, и по столу заскакали глиняные черепки. Рьян поднялся и обнял ее со спины, коснулся губами обнажившегося плеча. Дрожь унялась не сразу, но, наконец, отпустила.

– Я должна бежать к ней… Я бросила ее, лес бросила, а она… Она же меня, дуру, лелеяла!

– Темень на улице. Куда ты на ночь глядя?

Но рыдания прорвались через плотину обиды. Йага развернулась и уткнулась лицом в рубашку проклятого. Ткань сразу промокла, а руки сами собой обвились вокруг ее пояса: он защитит свою колдовку. Пусть все для этого отдать придется, пусть она никогда не ответит ему так, как Рьян того желает. Пусть! Он будет рядом! Покорным зверем. Звери всяко вернее людей…

– Пойдем, – решил он. – Но пойдем вместе. Мало ли…

Йага утерла слезы кулаком и, заикаясь, посетовала:

– Дура я дура! Все-то о себе думала, а любовь заметить не умела.

Пушистый локон щекотал ей нос, и Рьян убрал его за ухо. Волосы лесовки, мягкие, как весенняя листва, пахли сеном и дурманили. Он заставил себя растянуть губы в улыбке.

– Все мы иной раз слепнем.

Кто посмел дремучую чащу тревожить в недобрый час? В час, когда скрипуче стонут деревья, а поганки мерцают трупной белизной? Когда роняют слезы одинокие мертвянки, а земля тяжело вздымает усталую грудь?

Хозяйка леса шла не страшась – домой шла. Она едва успела накинуть тулупчик, а из Чернобора и вовсе вылетела почти что бегом. И только теперь, ступив в ельник, замедлилась. Проклятый следовал за нею, как сторожевой пес, то и дело озираясь. Ему-то невдомек, что всякая чудь колдовке родня! Она не искала обходных путей. По болоту – значит, по болоту, через змеевник – значит, через змеевник. Прыгнет ведь под сапожок кочка, не позволив утопнуть в трясине, не заругает сонная гадюка, не обидит мавка. Потому лесовка и испугалась-то не сразу, когда едва не свалилась в овраг, а Рьян ее удержал.

– Под ноги гляди! – буркнул молодец.

А Йага обмерла. Сызмальства такого не случалось, чтобы приходилось в лесу беречься! Она растерянно потеребила пояс поневы: овраг был черным и глубоким, в овраге догнивали старые коряги, рас топырив костлявые клешни. Ребра переломать можно, а то и шею своротить.

– Что ж ты, батюшка-лес, недоглядел?

А лес недобро качал вершинами деревьев. Дальше ведьма осторожничала как умела. Сторонилась топи, на цыпочках обошла жердяев[5] схрон, приложила палец к губам, чтобы Рьян не рассердил лешат. Но дорога, как назло, стелилась худая. То сучок под каблук попадется, то кинется из темноты совиная тень, то закопошатся в листве зубастые нечистики. Но и на том лес не успокоился. Стоило сгуститься ельнику, а путникам нырнуть в самую чащу, как выскочил им навстречу ощерившийся волк.

Рьян выхватил из-за пояса нож, Йага едва успела на локте у него повиснуть.

– Не тронь! Он что брат мне! Волченька, милый! Ходи ко мне!

Но волк то ли не признал гостью, то ли еще почему, но рычать не прекратил. Он вздыбил шерсть на загривке и прижал уши.

Проклятый потянул ведьму прочь, но как поверить, что милый друг врагом сделался? Йага высвободилась и опустилась на колени.

– Волченька! Милый!

А волк возьми да и бросься! Колдовка вскрикнуть не успела, да и не уразумела, что надо. Благо пал перед нею на четвереньки молодец… да не молодец уже, а больше зверь, хоть и не сменивший облик. Вроде и человек, приподняв верхнюю губу, рычал на серого, а вроде уже и не человек вовсе.

– Рьян!

Лишь бы не перекинулся! Кто знает, не заслонит ли тогда колдовская метка все лицо, не станет ли оборот последним? Но волку и того достало. Он попятился в ночь, только кусты зашуршали.

– Хорошие у тебя братья, – прохрипел Рьян.

Он поднялся с трудом, словно забыл, каково на двух ногах стоять, но поднялся и отряхнул порты. Йага неловко оправдала зверя:

– Он… не признал. Со всяким случается…

А у самой в груди холодело: как это не признал?! Быть такого не может! И ладно бы один волк, так нет! Ее весь лес не признал! Не вилась пред колдовкой ровная тропка, не выглядывал месяц, веселя в пути. О таком и помыслить боязно, не то что вслух сказать!