Змеелов оторвал себя от рыжего кукушонка и зашагал к частоколу, стараясь хромать как можно незаметнее. Прислонился лбом к воротам и долго стоял, то ли прислушиваясь, то ли магича. Наконец, попросту гаркнул:

– Эй, кто там? Старшего кликните.

Из-за ворот раздался смех.

– А вам зачем? Рассвет близок, скоро так и эдак с Паном повстречаетесь.

Новый взрыв шуток и хохота Змеелов переждал. Ответил лишь когда стало тихо.

– Вы ведь на нашу землю как торговцы явились. Ну так давайте торговаться. Змеелов найдёт, чем заплатить.

На сей раз никто не смеялся. Одно дело – напасть на спящую рыбацкую деревеньку, совсем иное, если в деревеньке живёт колдун, да не абы какой.

– Ладно уж. Будет тебе старший.

Ясно, пришлось подождать. Не для того Пан стращал всех без разбору – и своих и чужих – чтобы по первому зову бежать к какому-то колдуну, будь он хоть сотню раз Змееловом, о котором враки сказывают. Но всё ж любопытство победило, и Пан приблизился к воротам. Он сел на землю, оперся спиной о пропитанное утренним холодом дерево, подогнул одну ногу – рассветом любуется, только и всего. Но меч Пан взял тоже. Отстегнул ножны и положил рядом, чтобы, случись что, не пришлось тянуться. И тогда только заговорил.

– Колдун, значит.

Змеелов стоял по другую сторону ворот, не позволяя себе сесть. Мало сил в нём осталось: сядет – не подымется.

– Выходит, что так, – ответил он.

– Змеелов? Неужто тот самый, про которого бабы врут?

– Чего про меня врут, того не ведаю. Но навряд сильно приукрасили. Тебя-то как величают?

– Паном. И обыкновенно сразу после низко кланяются.

– Целую землю, – хмыкнул колдун, не шелохнувшись.

Пан не был глуп. Глупцы в старших ходят редко и недолго. Горд без меры и падок на золото. Но того больше Пан любил хорошую битву, когда правого и виноватого выбирают не люди и не боги, а одна лишь сверкающая сталь. Упускать эдакое веселие он не собирался ни за какую плату. Однако поторговаться с самим Змееловом кто ж откажется?

– И ты, стало быть, за этих… деревенских.

Змеелов подумал и ответил:

– Я, стало быть, за них. Я один из них.

Пан опустил ладонь на рукоять меча, погладил засаленную кожаную оплётку.

– Давно ли?

– Недавно, – честно ответил Змеелов. – Потому предлагаю тебе разойтись миром. В Гадючьем яре есть колдун, стало быть, твоих людей поляжет немеряно, даже если наши полягут все. Стоит ли оно того?

Пан подкрутил усы и поправил тесьму на высоком лбу, удерживающую волосы – чтобы не лезли в битве.

– А кто сказал, что я радею за своих людей? Полягут эти – наберу новых. Не трать силы почём зря. А того лучше переметнись к нам. Авось и тебе достанется монета звонкая да девка красная. Что, Змеелов, сказывай, присмотрел себе девку на острове? Небось потому себя яровчанином и мнишь?

На это Змеелов не нашёл что ответить. Потому что Пан был неглуп, и он был прав. Вот только сама девка навряд позволит ещё раз косы ей расплести после того, что меж ними случилось. Сотворить для неё хоть что-нито хорошее, чтобы в памяти остались не только страшное заклятье с изумрудным колдовским кругом, и сгинуть – это ли не благо?

Пан протянул:

– Вот оно что. Слушай, колдун. От четверых людей, что я отправил в Гадючий яр, вестей нет. Думается, как и их самих. Сказать по-правде, невелика потеря, но и оставить их без отмщения я не могу. Так что, если ты пришёл обещать мне ярмо или откуп, зря стараешься. Яровчане от нас только кровью откупятся. Забирай свою бабу и давай к нам. Вот моё слово: её никто не тронет. Остальных – положим.

Все силы, что вернусь к Змеелову на острове благодаря колдовке, сгинули в пожаре да Безлюдье. Колдун умирал, как умирал, впервые ступив на жабий берег. И, верно, стоило послушать Пана, чтобы спасти хотя бы лягушонка…

– Слову твоему верить можно?

Мозолистые пальцы Пана сомкнулись на рукояти меча – капкан захлопнулся.

– А как же!

Вот только капканы выставили оба – и разбойник, и колдун.

– Тогда не лучше ли выйти грудь на грудь? – предложил Змеелов. – Рассказали мне, как твои люди вели себя в деревне. И сейчас я послушал достаточно. Ты ведь не наживы ради привёл сюда корабль. Только ради битвы. И я предлагаю тебе битву, каковой боле ты не найдёшь нигде. Предлагаю сразиться со мной, один против одного. Без колдовства.

Давненько Змеелов не брал в руки меча… С тех самых пор, как рассёк надвое женщину, что называл женою. И всего меньше желал вновь ощутить тяжесть стали в руках.

Зато Пан меч не выпускал столько, сколько себя помнил. И от боя отказываться не привык.

– Добро. Победишь меня – уберёмся восвояси. Нет…

– Я не проиграю, – перебил Змеелов. И шёпотом добавил: – Не тебе.

Они вышли на медячок аккурат с рассветом. Пан – рослый, мышцатый, румяный, с русыми кудрями, стянутыми в хвост и перехваченными тесьмой поперёк лба. И Змеелов – хворь ходячая: хромой, кривой, тощий, покрытый ссадинами да ожогами. Пан не сразу и понял, что качающийся от ветра калека и есть его противник.

– Колдун, ты?! Шутишь никак! Да с тобой драться – курам на смех!

Но Змеелов покрепче ухватил рукоять кривого меча, пожалованного старостой – единственного дельного оружия, что нашлось у яровчан.

– Сначала победи, потом хвались. И повтори при всех, что уберётесь с острова. Если не отрекаешься от своего слова, – добавил Змеелов, повысив голос.

Пан заскрипел зубами.

– Ты не сдохни только раньше, чем я тебя приложу! Что ж, люди, слушайте. Если этот кощей меня убьёт… Да что уж! Если хоть поцарапает, сражаясь честно и не ворожа, то Гадючьему яру жить!

Поразвлечься зрелищем собрались едва ли не все лиходеи – сгрудились вокруг медячка, теснились и толкались, выбивая себе лучший вид. В ответ на речь Пана несогласно загудели, но слово командира – закон. Пусть даже все остальные законы, людские и божеские, они отринули.

Дневное светило облило золотым светом травы, расплескало лучи по утоптанной земле, поцеловало острую сталь и отразилось в зелёных глазах колдовки, неотрывно следящей за действом и до белых костяшек стиснувшей руку брата. По другую руку от Ирги стояла Звенигласка – решительная и строгая. Соколка она доверила Шулле, потому то и дело озиралась и порывалась укачивать воздух. Лишь они трое с колдуном вместе вышли за тын – семья. Остальные яровчане выглядывали из-за ограды, не рискуя покинуть мнимую защиту старостиного двора, или прильнули к щелям меж брёвнами. Колдовку же Змеелов не переспорил и лишь велел ей держаться поближе к частоколу и не отпускать рук брата и ятрови.

– Задумал что-то… – попеняла рыжуха.

Он не отпирался:

– Всегда что-то задумываю.

После перекинулся с Васильком парой слов наедине и больше к Ирге не подходил.

Перед тем, как поднять оружие, Змеелов повернулся к кукушатам. Коротко кивнул и… улыбнулся. Ирга улыбнулась в ответ и одними губами произнесла: «возвращайся»

Змеелов не ответил.

Высоко в светлеющем небе встретились два хозяина этих земель – среброкрылый олуп и когтистый вожак галд. Столкнулись грудь в грудь, истыкали облака вырванными перьями, разошлись. Покружили, присматриваясь один к другому – и снова в бой! А на земле птичьему крику вторил лязг мечей. Ещё круг – и новый удар. Бескровный, звонкий, жуткий в утренней тишине.

– Ты меч-то в руках держал когда-нибудь, колдун? – насмехался Пан.

Змеелов тихо ответил:

– Да. В руках – держал.

В самом деле, был он не лучшим мечником. К чему колдуну меч? Но за свою землю кровь пустит и обычно мирный олуп, и мужчина, отрёкшийся от стали много лет назад.

Сначала Пан примеривался, ожидая хитрости от противника. Сил вкладывал в удары едва-едва, только припугнуть, не ранить. Но Змеелов выпады принимал неумело, а отбивал из рук вон плохо – дважды и вовсе рукоять едва не вывернулась из жмени. И Пан осмелел. Заходил то справа, то слева и уже не бился – рисовался на радость соратникам! Те подались вперёд, ближе, ближе! Не упустить, как старший в очередной раз влупит яровчанину, как шлёпнет клинком плашмя поперёк спины – унизительно и дерзко. Колдун сражался как умел. А умел он дурно…