— Заходите, Кирилл. Я вас ждал! — поприветствовал пациенте я.

Он вошёл, но свёрток из рук не выпустил.

— Я… закончил. То, о чём говорили. То, что просили показать.

— Отлично! Рад, что вы последовали моему совету. Могу взглянуть?

— Ну… Да, конечно, — неуверенно ответил парень.

Выглядел он куда бодрее, чем раньше. Видимо, мой метод уже сработал. Он втянулся в работу. Остаётся только дать оценку его картине и…

Кирилл развернул полотно.

И я потерял дар речи.

— Алексей Сергеевич, — напрягся Смирновский. — Что с вами? Вам нехорошо?

— Нет-нет, всё в порядке, — помотал головой я.

М-да… Такого я точно не ожидал увидеть. Ну он и выдал!

На картине Кирилла Смирновского был я.

Вернее… не совсем я. Просто фигура врача в полный рост, в белом халате. Но готов поспорить, что в изображении проглядывались черты моего лица. Сомнений быть не может. Кирилл и в самом деле изобразил меня.

Стоял «я» на фоне поликлинического корпуса тиховолжской районной больницы. И больница эта была изображена скорее, как гора, а не здание. А я находился на её крыше — на вершине. В левой руке рецептурный бланк. Правая ладонь была выставлена вперёд и вниз — к городу. Как будто я что-то вещаю перед массами людей.

От моей фигуры шёл свет. Такое впечатление, будто художник пытался изобразить меня каким-то героем. И, чёрт подери, это — новая проблема!

Система уже проанализировала контекст картины. Кажется, Смирновский смог справиться с одним недугом, но одновременно с этим поймал другой.

Художник молча смотрел на меня. Терпеливо ждал, когда я выдам свой вердикт.

Я выдохнул, приготовился к непростой беседе.

— Кирилл, сядьте, пожалуйста, — попросил я.

Он сел, отложил холст в сторону. Не отрываясь, глядел мне в глаза. Видимо, боялся, что я осужу его работу.

— Вы хорошо постарались, — похвалил его я. — Из всех картин, что я видел в вашей мастерской, эта — одна из лучших. Цвета, на мой взгляд, подобраны идеально. Композиция, свет — всё прекрасно.

— Спасибо, Алексей Сергеевич. Эм… Правда, судя по вашей интонации, есть какое-то «но»? — напрягся он.

— Да. Есть. Видно, что вдохновение к вам вернулось. Творческий кризис миновал. Вы взялись за работу и смогли избавиться от выгорания. Но! — я понял указательный палец вверх. — Есть у меня подозрения, что на смену выгоранию вам пришла новая проблема.

Он напрягся, но задавать уточняющих вопросов не стал. Ждал, когда я продолжу.

— Кирилл, скажите честно. За последние две недели — что вы ещё нарисовали? Кроме этого.

— Ну… Эскизы, — пожал плечами он.

— Эскизы к чему? — уточнил я.

— Ну… Вот к этой картине, — заявил он. — И ещё к двум. Там я тоже попытался изобразить вас. Вы же поняли, что это вы, верно?

— Да, разумеется, понял, — кивнул я. — То есть, больше вы ничего не пытались изобразить? Ни природу, ни других людей? Или какую-нибудь абстракцию?

— Нет, — он опустил взгляд. — Не получалось! Несколько раз пробовал изобразить что-то другое, а всё равно всё сводилось к этой теме. Наверное, это какой-то знак свыше. Видимо, я должен что-то понять и донести это людям!

Вот этого я и боялся.

/ Фиксация на лечащем враче. Признаки идеализации образа. Симптомы зависимости от терапевтической фигуры. Статус симптомов: умеренные, но прогрессирующие/

— Кирилл, помните, о чём я просил вас две недели назад?

— Да, начать снова работать. Рисовать хоть что-нибудь. Вот я и нарисовал! — воскликнул он. — Так что? Вам всё-таки не нравится? Не забывайте, доктор — вы обещали скупить все мои картины, если моя новая работа вам не зайдёт!

— Дело в другом, — помотал головой я. — Работа вышла великолепная и я очень ценю то, как вы ко мне относитесь. Но смотрите, у нас теперь другая проблема. Вы целый месяц не могли рисовать. Так? Потом я с вами поговорил, что-то внутри сдвинулось — и вы снова взяли кисть. Это очень хорошо. Но на всех картинах начал получаться я. Вы понимаете, что это значит?

Он молча помотал головой.

— Это значит, что вы, хоть вернули себе вдохновение, но при этом рисуете не то, чего вам на самом деле хочется. Другими словами, я для вас сейчас как костыль для человека с переломом. На костыле можно ходить, пока нога не срослась. Но если ходить на нём слишком долго, нога потеряет тонус и вообще разучится функционировать.

Смирновский взглянул на холст, нахмурился. Пока что ему было тяжело понять, что я пытаюсь до него донести.

Но если я не объясню ему новый план действий, он так и будет зациклен на мне. Такое, к сожалению, бывает. Когда появляется авторитетная личность и помогает решить серьёзную проблему, часто сознание человека начинает придавать новому знакомому особую значимость. Я бы даже сказал — излишнюю.

— И что, мне тогда сжечь лучше эту картину? — спросил Смирновский.

— Что вы! Глупости, не стоит этого делать. Работу вы проделали отличную, но я всё же попрошу вас оставить картину здесь — в кабинете. Пусть постоит у меня за шкафом. Будет лучше, если какое-то время она не будет попадаться вам на глаза. Иначе вы станете копировать её бессознательно, — объяснил я. — Но не беспокойтесь, я обязательно верну её. Просто — позже.

— Хорошо. А в остальном-то что мне делать?

— Завтра возьмёте лист. И нарисуете то, на что просто хочется посмотреть. Свой дом, домашнего питомца, девушку — что угодно. Главное — без моего участия. Если поймаете себя на том, что снова рисуете меня, — отложите лист и идите гулять. Час, два, сколько надо. Вернётесь — попробуете снова.

— А если не получится?

— Получится. Не сразу. Может, через неделю. Может, через три. Но получится.

— Я постараюсь, Алексей Сергеевич. Спасибо, что разъяснили. Да и вообще — спасибо вам за помощь!

— Ах да, Кирилл, ещё кое-что… — задержал его я. — Запомните. Я — обычный врач. Не какой-то там целитель на крыше больницу. Я сижу в кабинете на этом этаже между ординаторской и туалетом. Принимаю по сорок человек в смену. Не стоит меня возвышать. Это может плохо закончиться для нас обоих. Так уж устроена человеческая психика.

— Хорошо, — уверенно кивнул он. — Я вас понял!

Когда Смирновский ушёл, я сразу же спрятал холст за шкаф. В этот же момент поймал на себе взгляд Полины. Но как только обернулся, медсестра сразу же вернулась к работе.

/Фиксируется изменение стабильного эмоционального поля…/

/Аномальный фон объекта «Полина» претерпевает изменения/

Что-то с ней не так. Полина сегодня сама не своя. Я уже привык, что её фон не читается моим нейроинтерфейсом. Ещё в день нашего знакомства система окрестила медсестру «аномальным объектом».

Но сейчас с ней что-то происходит. Она меняется, и я не могу понять — почему? Причём, изменения начались только сегодня утром.

И, как выяснилось, на этом странности не закончились.

В течение второй половины рабочего дня медсестра вела себя рассеянно. Она положила мне на стол не ту карту, потом перепутала фамилию пациентки в журнале, потом дважды переспросила вопрос, который я ей задал ровно секунду назад. На третий раз я всё же решил поговорить с ней.

К тому моменту на улице уже стемнело, а в поликлинике почти не осталось людей. Мы засиделись допоздна — готовились к проверке. Поэтому я решил, что это идеальное время, чтобы поговорить с девушкой.

— Полина Сергеевна, вы как? Устали? — аккуратно спросил я.

— Всё в порядке, Алексей Сергеевич. Просто много работы, — сухо ответила она.

— Да что-то мне подсказывает, что не в работе дело. Вы хорошо спите? — уточнил я.

— Отлично.

— Голова не болит?

— Нет.

Тьфу ты! Даже не пытается дать развёрнутый ответ. Понимает ведь прекрасно, что я, как специалист, вижу изменения в её стабильном настроении.

Но всё равно не хочется признаваться.

/Информация обновлена. Аномальный фон спадает. Тревога высокого уровня. Подавленная. Активная маскировка эмоционального фона/