– Каждый колдун когда-то человеком был…

– Да. – Голос его звучал глухо. – Когда-то.

Наконец дело было сделано. Девка потянулась за полотенцем. Вышитый рушник лег на лицо, вытер остатки влаги. Стужа убрала его и улыбнулась. Мороз оказался так же хорош, как ей думалось. Пожалуй, что и еще лучше. Тонкие упрямые губы, гордый подбородок, высокие скулы. В обрамлении русых кудрей его лик перестал походить на лик сурового бога. Добрый молодец, да и только. Постарше Нанушкиного жениха, но помладше батьки.

– Что же? – спросил Мороз. – Страшен?

К Стуже словно разум вернулся. Она попыталась подняться, да куда там! Колдун держал ее крепко, еще и ноги пошире расставил, чтобы шевельнуться было нельзя.

– Хорош, – смущенно ответила Стужа. – Диво как хорош.

– А коли хорош…

Мороз обхватил ладонью ее затылок и заставил податься вперед, прижался губами к губам. Стужа распахнула было рот закричать, но что толку-то? Крик захлебнулся поцелуем, а как так вышло, что пальцы девки запутались в русых волосах, она и сама не ответила бы. Жар прокатился по телу, заставляя его содрогнуться.

Никто прежде Стужу не целовал. Да кому нужна она была, нескладная да незаметная, как мышь амбарная! Потому отдалась она Морозу всем своим существом. Платила единственным, что имела, за ласку, каковой ни от кого за целую жизнь не дождалась. Не умея, не зная, как отвечать на поцелуи, доверчиво льнула к колдуну, не останавливала горячих рук, стянувших рубаху с плеча, да обветренных губ, ласкающих шею и грудь. Отнеси Мороз ее тут же на перину, прижми тяжелым телом – слова бы не сказала, не пикнула бы от боли, так изголодалась девица по нежности! Но колдун нарочно медлил, не желая пугать невесту. Оглаживал ее живот и ноги и целовал, целовал, целовал! Ажно дух захватывало, как от быстрой езды!

Он и сам обезумел. Как снег тает на горячей печи, так растаял и рассудок колдуна от близости хрупкого тела, от несмелых касаний. Мороз прижал ее к себе так крепко, как только мог, чтобы ненароком не сломать, уткнулся лицом в основание шеи, вдохнул пьянящий аромат.

– Ты ведь не исчезнешь?

Глаза Стужи заволокло пеленой, она и расслышала-то не сразу. А как расслышала, прижалась к его нагой груди так, что удары двух сердец зазвучали единым складным ритмом.

– Нет…

Мороз жестко сжал волосы на ее затылке, заставил отклонить голову и посмотреть ему в глаза.

– Я запрещаю тебе исчезать, – отчеканил он. – Это мой приказ. И запрещаю говорить с кем бы то ни было, если меня нет рядом.

– Пусти! Больно.

Спохватившись, он выпустил ее, зацеловал, смывая боль.

– Прости.

Разморенная теплом и нежностью, Стужа кивнула и положила голову ему на плечо. Горячие ладони еще долго скользили по ее спине, по животу, по коленям. Так долго, что девица успела задремать. Мороз не стал будить ее. Осторожно поднял на руки и уложил туда, где обыкновенно спал сам. Направился было к лавке, но Стужа подняла от подушек сонное лицо:

– Ты уходишь?

– Здесь я.

– А если… – Взгляд метнулся к темному провалу окна, и она попросила: – Останься. Здесь и для двоих места довольно…

Мороз погасил лучины и лег с нею рядом, все силы потратив на то, чтобы не закричать от счастья.

Зимнее утро долгое, темное да холодное. За окном не видно ни зги, а уже надобно подниматься. Заместо скотины у Мороза были волчья стая да зайцы с белками, и за ними он следил сам. Дальше следовало обойти владения, проверить, надежно ли укрыта земля белым саваном, укутать голые деревья снегом от вездесущего ветра. Шаловливые нечистики все норовили озорничать не в срок, и за их сном Мороз следил тоже. Раз в месяц набивал он тучи порошей, чтобы опосля они рассыпали ее по окрестным деревням, напоминая о Морозовой власти. Словом, дел вне избы было поболе, чем внутри. Но Стужа, по вживленной под кожу привычке, подымалась всегда первой да собирала господину узелок, чтобы за день в лесу не мучился голодом. После снова забиралась на лавку и прикидывалась спящей, пока хозяин не выйдет за порог, – так Стужа робела пред ним, грозным Морозом.

Но нынче утро было иным. Девица, почти что нагая, в спущенной до пояса рубахе, с задранной поневой, льнула к Морозу всем телом – грелась и его грела, сама того не понимая. Потому всего меньше колдуну хотелось покидать постель. Снаружи равнодушная зима, а в избе Стужа. И как знать, чего захочет она, пробудившись. Ну как не испугается сотворенного ночью, а опять потянется за поцелуем? Уж он бы ее уважил!

Мороз накрыл ладонью трепетную грудь, не желая будить, но втайне надеясь, что невеста сама проснется. Губами коснулся молочной кожи, маленько прикусил. Тело, молодое, горячее, мигом отозвалось, но усталость после колдовской пляски оказалась слишком велика. Стужа сморщила нос и повернулась на другой бок, а Мороз, пообещав себе, что по возвращении не выпустит девку из объятий, хоть она проси, вздохнул и вылез из-под одеяла.

Во дворе он взбодрил тело, омывшись свежевыпавшим снегом.

– Эт-та еще… – Мороз умолк на полуслове: углядел свое отражение в льдине окна и не сразу узнал. Присмотрелся, почесал подбородок с темной щетиной, протянул: – Да-а-а, неплох.

И про себя добавил: «Постарел и исхудал, но все же не стыдно девицу приласкать». Сколько времени минуло с тех пор, как Сизый лес стал ему тюрьмой? Уж и не одно поколение селян сменилось. Мороз не считал. К чему считать, коли ждать нечего? Год за годом одно и то же, год за годом клятый холод и одиночество. Иногда, если дела были плохи, к нему отправляли невест. Девки, красивые, полные, румяные, угасали, едва успевая пересечь границу. Ничего не оставалось от них: холодела кровь, пропадал пламень из очей, смерзались губы… Но Стужа… Стужа была иной. Не отступила перед проклятием Сизого леса, не убоялась зимнего господина, не… не остыла. И теперь уж Мороз не позволит, чтобы с нею случилась беда. Только бы она дотянула до весны…

О том, что, едва дневное светило повернет коло[42] года к теплу, Стужа воротится домой, колдун старался не думать. О том, как он попытается ее удержать, – тем паче.

Стужа распахнула глаза до срамного поздно. А что бы и не поспать? Под окном не ругались соседки, в клети не пробовал голос петух, не бранилась мачеха, мол, лежебока нашлась. Сизый лес, что должен был стать последним пристанищем невезучей девки, вдруг домом оказался. И все-то в нем было ладно! Перина мягка, свежевыпавший снег чист, синицы, любопытно заглядывающие в окно, сыты, а синий пламень в печи хоть и не грел, но освещал комнатушку добрым светом.

Девка потянулась, села и мигом покраснела, вспомнив, что творилось минувшей ночью. Будь рядом колдун, она бы со стыда сгорела! Но Мороз, по обыкновению, покинул избу до рассвета.

– Ох, что будет… – пролепетала девка.

Нанушка вот с женихом намиловалась до того, что чрево отяжелело. Уж не выйдет ли так, что Стужа и сама…

Она откинула одеяло и подскочила к зеркалу, на ходу подтягивая спущенную с плеч рубаху. Поглядела с одной стороны, с другой, поворотилась… Нет, живот не округлился. Да и с чего бы? Но Людота, раз потискав славницу, возвращался снова и снова. Верно, Морозу тоже мало будет. Как долго прожил он в Сизом лесу один? И чего будет ждать, когда вернется на закате? Румянец стек со щек на шею, а там и на грудь, а Стужа поняла страшное: ей не бежать прочь от развратника хочется, а приблизить вечер неймется.

От волнения день не ладился. Валились из рук плошки, спорил, не желая создавать снедь, волшебный ларец, а к обеду и вовсе прямо с потолка на свежевыметенный пол повалил град. Да как повалил! Не посыпался мелкой крупкой, а прямо-таки камнями падал! Разбились в черепки плошки на полке, поджал лапки и забился в угол ларец. Сама Стужа взвизгнула и, подобрав подол, вспрыгнула на постель, но и та уже покрылась ледяными бусинами. Градины рождались из черного марева, зависшего под потолком, и никак не заканчивались. Они катились за шиворот и били по лбу, одна угодила в глаз.