— Оба, — ответил я. — Каждый — по-своему. Ноарх хочет поглотить всё и стать Балансом силой. Алура хочет посадить на трон человека — меня — и восстановить Баланс через преемника. Ни один из них не спросил, хочу ли я этого.

— А ты хочешь? — спросил Вин. Прямо, без экивоков. Пожиратель не умел ходить вокруг да около.

— Нет, — ответил я. — Я хочу вернуться домой. К жене, чьё лицо я больше не помню. К дочери. К книгам и кофе. Я не хочу быть Хранителем. Не хочу быть Эмиссаром. Не хочу быть убийцей богов. Я хочу быть библиотекарем.

— Но мир рушится, — тихо сказал Звёздный Волшебник. Он сидел в стороне, выпуская кольца дыма. Три кольца. Три тысячи лет. Они плыли в воздухе, медленно расширяясь, как годовые кольца на срезе дерева.

— Ты знал, — сказал я, обернувшись к нему. — Ты знал о Ноархе и Алуре. О троне. Обо мне.

Волшебник не отвёл глаз. Его древние, молодые глаза смотрели на меня — и в них я увидел не вину, а печаль. Старую, привычную печаль существа, которое знает слишком много и слишком давно.

— Я знал, — подтвердил он. — Прости, Дункан. Хранители всегда играют людьми. Я просто думал, что ты выиграешь.

— Выиграю что?

— Право выбора, — ответил он. — Право сказать «нет». Или «да». Но — своё «да» или своё «нет». Не то, которое за тебя решили.

Тишина. Ветер гнал пыль по равнине. Солнце светило, как всегда — равнодушное к человеческим драмам, к божественным интригам, к библиотекарям, потерявшим лицо жены.

Вечером я сидел на камне, в стороне от лагеря. Не от обиды, не от злости — от пустоты. Той самой, ровной, аккуратной пустоты, которая осталась на месте лица Констанции.

Я закрывал глаза и пытался. Снова и снова. Представить её — за столом, в утреннем свете, с кружкой кофе. Фигура была. Руки были. Волосы были. Голос — был, я слышал его, тёплый, хрипловатый: «Дункан, завтрак стынет.» Но лицо — белое пятно. Как заретушированная фотография.

Шаги за спиной. Лёгкие. Босые.

Элара села рядом. Молча, как тогда, у Балгарота. Просто села и стала смотреть в ту же сторону, что и я — в темноту.

Прошла минута. Две.

— Дункан, — прошептала она. — А ты вернёшься домой?

Я посмотрел на неё. На девочку с кошачьими глазами, которая никогда не пробовала помидор. Которая танцевала на карнавале. Которая разговаривала с Титаном на языке, которого не существует.

Она спрашивала не о доме. Она спрашивала — будет ли он? Дом. Место, куда возвращаются. Место, где ждут.

Я хотел ответить. Хотел сказать «да» — уверенно, твёрдо, как говорил всегда, когда обещал вернуть друзей, победить врагов, спасти мир. Хотел быть тем Дунканом, который знает ответы.

Но лицо Констанции было белым пятном. А трон Баланса ждал. А Ноарх собирал души. А Алура плела нити. А мир рушился.

И я не смог ответить.

Элара не ушла. Она придвинулась ближе, прижалась к моему боку и закрыла глаза. Маленькая, тёплая, живая. Якорь в мире, который трещал по швам.

Я обнял её одной рукой и стал смотреть на звёзды.

Завтра — решения. Завтра — план. Завтра — война, или переговоры, или что-то, чему ещё нет названия.

Но сегодня — пустота. И тишина. И звёзды, которые горели задолго до первого рассвета и будут гореть после последнего заката.

Где-то далеко, в Безвременье, Алура и Ноарх смотрели друг на друга через пропасть в три тысячи лет.

А между ними — как всегда, как с самого начала — стоял я.

Библиотекарь, который не мог вспомнить лицо жены.

Знак Балгарота выглядел, как трещина в воздухе. Не на камне, не на земле — именно в воздухе. Тонкая, вертикальная линия, мерцающая серебром, едва заметная на фоне вечернего неба. Она появилась, когда я провёл ладонью по тому месту, где мальчик коснулся моего лба, — будто стёр невидимую печать.

— Это проход, — сказал Звёздный Волшебник, прищурившись. — В Безвременье. Одноразовый. Войдёт один.

— Я знаю, — ответил я.

Команда стояла полукругом. Одиннадцать фигур на фоне закатного неба — длинные тени тянулись по каменистой равнине, как пальцы, пытающиеся ухватиться за уходящий свет. Карнавал Длинных Теней — вот как это называлось в Ардосе. Тогда я не понял смысла. Теперь — понимал слишком хорошо.

— Босс, — Рикон шагнул вперёд. Его единственная рука сжимала древко секиры так, что побелели костяшки. — Может, не надо? Может, мы просто пойдём и разнесём этому Ноарху башку? Без всяких Безвременьев?

— Рикон, — я посмотрел на него. — Ноарх — не босс в данже. Он — Хранитель. Существо, стоящее за пределами уровней. Мы не можем его «разнести». Мы можем только поговорить.

— А если разговор не сработает?

— Тогда будем разносить, — ответил я. — Но сначала — разговор.

Ким подошла. Молча. Положила руку на моё плечо — тот жест, который она делала каждый раз за последние недели, когда хотела сказать «будьте осторожны, господин Дункан», но считала, что слова — лишние.

Камилла стояла в стороне, скрестив руки. Её лицо было непроницаемым, но глаза — тёмные, усталые — смотрели на трещину в воздухе с выражением человека, который видел слишком много порталов, ведущих в слишком плохие места.

— Если ты не вернёшься через час, — сказала она, — я войду следом. Мне плевать, что проход одноразовый. Я найду другой.

— Я вернусь, — сказал я.

Элара сидела на камне, обняв колени. Молча. После Балгарота она стала тише — как будто разговор со слепым мальчиком забрал часть её детской непосредственности и заменил чем-то более тяжёлым. Более взрослым.

Я подошёл к ней и присел.

— Я вернусь, — повторил я. Тише, только для неё.

Элара посмотрела на меня. Кошачьи зрачки — узкие щёлки в зелёной радужке — сфокусировались на моём лице.

— Ты не знаешь этого, — сказала она.

— Нет, — признал я. — Не знаю. Но я обещаю постараться.

Она кивнула. Коротко, по-взрослому. И отвернулась.

Я выпрямился, подошёл к трещине, положил ладонь на серебристый свет — и шагнул внутрь.

Безвременье не было пустым.

Я ожидал белизну — бесконечную, ровную, как в видении Балгарота. Вместо этого увидел сад. Небольшой, ухоженный, с аккуратными дорожками из белого гравия и деревьями, на которых росли плоды, которых я не знал, — серебристые, полупрозрачные, светящиеся изнутри мягким светом. Скамейка у фонтана. Фонтан — без воды, по нему текла не жидкость, а свет, бесшумный, тёплый.

На скамейке сидела Алура.

Без белого одеяния, без серебряных нитей в волосах, без ореола Хранительницы Судьбы. Просто женщина в простом платье. Тёмные волосы собраны в узел. Лицо — красивое, но усталое, с тенями под глазами, каких не бывает у бессмертных. Руки сложены на коленях, пальцы переплетены.

Она выглядела, как человек, который не спал тысячу лет.

— Дункан, — сказала она. Не «Легат Душ». Не «Эмиссар». Просто — Дункан. — Ты пришёл.

— Пришёл, — я сел на другой конец скамейки. Между нами — метр дистанции, три тысячи лет лжи и одно пустое место, где должно было быть лицо Констанции. — И я знаю всё.

— Балгарот, — она кивнула. Не удивилась. — Он показал тебе.

— Три тысячи лет. Ноарх. Ты. Трон Баланса. И то, что вся моя жизнь — каждый шаг, каждая встреча, каждая потеря — была спланирована тобой.

Алура не дрогнула. Не отвела глаз, не опустила голову. Стояла и слушала. И в этом молчаливом принятии было больше честности, чем во всех её словах до этого.

— Да, — сказала она наконец. — Я хотела, чтобы ты заменил Ноарха.

Слова повисли в воздухе сада, как дым. Три слова. Простых, ясных. Приговор, произнесённый без пафоса.

— А если бы я отказался? — спросил я.

Алура медленно повернулась ко мне. В её глазах — тёмных, древних, видевших рождение и смерть цивилизаций — плескалось нечто, от чего мне стало холодно. Не злоба. Не угроза. Отчаяние.

— Тогда Ноарх в отчаянии разрушит всё, — сказала она. — Он уже близко. Сегодня вечером, по вашему времени, он начнёт жатву. Соберёт души всех великих воинов прошлого — тех, до кого ещё не добрался. Если он соберёт семь, фонарь созреет. Станет полным. И тогда у меня не будет выбора.