Рьян с трудом сел и с еще большим трудом встал. А уж как удалось заставить измученное тело идти, того вовсе не понял.

– Дед! – Даже крик тяжело дался северянину, что уж о большем говорить. Немало крови он пролил, и своей не меньше, чем чужой. – Отпусти его, дед.

Лесовик недовольно заскрипел. Ему что? Ему драка с Посадником – забава! Пока землю не сковал лед, старика не повергнуть! Но Рьян приказал, а Йага с ним не поспорила, и дед отступил.

– Думаешь, поблагодарю тебя? – выплюнул Военежич.

– Думаю, что ты не отступишься. Не в этот раз, так в другой за нами явишься. Ты сам меня так учил.

– И ты урок усвоил. Не отступлю, как не отступил пред войском твоего отца.

Рьян наклонился и вынул меч из мертвых рук дружинника, закрывшего господина от ведьминских перьев. Крепко тот держал рукоять, не сразу освободишь. Воин!

– Ну так станем один против другого и закончим все сегодня.

Казалось, самой малости не хватило, чтобы Военежич улыбнулся. Но нет, не случилось.

– Закончим.

Зазвенела сталь о сталь! Оба полуживые, уставшие… И одинаково упрямые, как если бы Мал был отцом Рьяна, а не далекий конунг поверженного Севера. То не бой – танец! Кружились, прыгали, обрушивали клинки сверху, снизу и сбоку. И колдовства в этом танце было не меньше, чем в том, которым лесовка призывала Безлюдье.

Немногие хвастали тем, что смогли выстоять против Военежича. Рьян и сам многажды проигрывал Посаднику, когда тот вызывал его размяться на широком дворе терема. Но нынче Рьяну было кого защищать. Зато Малу было за кого мстить.

– Я любил Злотку! – крикнул северянин, со всей силы обрушивая удар сверху вниз. – Любил сестру!

– А я вас обоих любил, пока…

Тяжелый клинок перечеркнул родовые знаки на теле северянина.

– Я не хотел!

– Зато она хотела! – Каждое слово завершалось ударом, и звон сотрясал воздух, как тревожное било. – Хотела, просила принудить, умоляла приказать тебе! А я, старый дурак, не пожелал неволить того, кого воспитал как сына! Она погибла из-за тебя!

– Я даже не помню, как убил ее! Это проклятье!

Тяжела рука была у Мала, не легче взгляда. И когда он всего себя вложил в удар, второй клинок не выдержал и разломился надвое.

– Убил… Ты не убивал ее. Она убила себя из-за тебя! Воткнула нож себе в горло, а ты сбежал! Бросил нас обоих!

Рьян обмер. Неужто Злотка и правда по доброй воле отправилась в Тень? Неужто медведь не напал, а лишь сбежал, напугавшись?

– Но кто-то должен заплатить за ее смерть, – закончил Мал Военежич.

Острие понеслось к беззащитному животу, где знаки северного рода перерезала алая нить. Рьян не шелохнулся. Йага взвизгнула. А проклятый закрыл глаза. И изменился вокруг мир. Как сплелись Людье и Безлюдье, так сплелись наконец души зверя и человека. Не бороться друг с другом создали их боги, а удерживать в равновесии чаши хрупких весов.

Звериное чутье подсказало – пора! И Рьян, не открывая глаз, повернулся боком, пропуская ледяное жало мимо. Ударил раскрытой ладонью по запястью, заломил руку и выхватил меч. Раз! И Мал Военежич, непобедимый Посадник Срединных земель, лег пред ним.

– Ну давай, – усмехнулся он. – Заканчивай.

Северянин поднял меч и направил удар. Клинок вонзился в землю возле уха Мала.

– Мы оба с лихвой заплатили за ту ошибку, – сказал проклятый. – Так закончим здесь.

Он встал и, покачиваясь, пошел к госпоже леса. К своей госпоже.

Мал Военежич никогда не был дурным Посадником. Ясно, что кто-то роптал, но приближенные знали: Военежич зазря не гневается. А вернувшись из Чернобора, он и вовсе стал молчалив и задумчив. Из похода тогда приехал он один, и семьи восьми молодцев, отправившихся с ним вместе, получили добрый откуп. Дальше все пошло своим чередом. Только излюбленную забаву – охоту – Мал забросил. А почему, о том никому не докладывался.

Вести эти Рьяну с Йагой приносил Рад. Он чаще всех приезжал к лесной избушке на высоких курах даже и без повода. Захаживали и иные гости. Кто-то сетовал, что лекарка нынче устроилась далеко и теперь у нее приходилось закупаться реже. Йага хитро улыбалась в ответ на укоры.

– Надо будет, дойдете!

– Да уж дойдем, – вздыхали черноборцы, выкладывая из увесистых сум подарки.

Погодка в тот день выдалась морозная. После странной оттепели в лесу деревья долго стояли мокрые, и теперь, покрывшись прозрачной ледяной коркой, они походили на заморские диковинки из стекла. Солнце играло в каждой, и боле не требовалось ничего, чтобы понять: в этой чаще живет волшебство.

Йага по обыкновению вышла на крыльцо, завернувшись в вязаный платок. Ладони ее стискивали большую чашку с горячим варом, а желтые глаза щурились от яркого света. Только ходить пока было неловко: правая нога ниже колена усохла наутро после битвы, а к вечеру третьего дня обломилась, как сухая ветка. Ох и поднял тогда шум Рьян! Больно не было, всего-то маленько чесалась отсутствующая голень, но северянин по сих пор носил ее на руках и ругался, если хозяйка леса ходила, опираясь на костыль. То бишь ежедневно.

Знай Рьян, кого ради она отдала Безлюдью свою плоть, нипочем не простил бы. Но колдовка расска зывать о том не собиралась, медведь же, единственный свидетель ворожбы, был с нею заодно. И только Рад, прилетевший проведать, живы ли, едва только свои заботы расхлебал, не стал охать. Деловито осмотрел колено, хмыкнул и сказал:

– И хуже бывает. Ничего, еще попляшешь!

– Да уж доплясалась один раз, – проворчал Рьян.

От дровен слышался размеренный стук. Ох и любил северянин махать топором! Дров уже до самой весны хватило бы, а он все колол да складывал диковинными стопками. Но Йага не мешала. А как помешаешь, коли добрый молодец при любом морозе обнажался по пояс и шел разминаться. А потом, взопревший и раскрасневшийся, растирался снегом и бегом в избу – целовать жену ледяными губами! Ради таких поцелуев и печь лишний раз протопить можно…

Что-то укололо в плечо, и колдовка завела руку за спину. Выдернула некстати пробившееся сквозь кожу перо. Перо переливалось под золотыми лучами, а если поглядеть на просвет, становились видны крошечные черные ручейки, что бежали по нему подобно жилкам. Йага подняла перо повыше и подула, и оно задрожало на ее ладони. Свернулось клубком, расправилось… И вспорхнула с ведьминской руки синица. Далеко не полетела, уселась на коровьем черепе у калитки и взъерошила перья. Девица улыбнулась:

– Спасибо, матушка.

Синица же строго чирикнула, точно бранясь, обронила на забор белесую каплю и полетела проверять хозяйство: все ли на месте?

Тут и Рьян подоспел.

– Ну куда ты, куда?! Простынешь!

– Я ли?

Уж не северянину ей пенять! Сам, вон, полуголый да босой пришлепал, ажно пар от тела поднимается. Тут бы снова начаться перепалке, а Йага и не против, знала ведь, что каждый их спор непременно закончится на перине в избе. Но помешали.

– Эгей, хозяева! Отворяйте, что ли!

Чего уж было проситься. Рад почти сразу сам просунул руку в щель меж жердин и откинул крючок на калитке. Приветственно помяли со Рьяном друг другу косточки, а потом усмарь, малость смущаясь, доложил:

– Друга к вам привез. Близкого, значит. Вы уж встретьте…

И впрямь во двор заглянул улыбчивый мужичок. Снял и отряхнул лыжи, прислонил к забору.

– Добр меня величать, – поклонился он. – Наслышан про лесную ведьму, а встретил впервые. Прими подарок, славница!

И вынул из заплечной сумы аккуратно обтесанную да украшенную резьбой ногу! Рад подкрутил усы и пояснил:

– По дереву Добр мастер. Да такой, что лучше и не сыщешь!

Тот смутился:

– Ну тебя…

А Рад продолжил:

– В столице искал ремесленника, чтоб по мерке сделал… Ну и вот. А потом… Словом, Добр и сам в Чернобор перебрался. Спокойнее тут, говорит. У меня пока живет…

Пока кожевник сказывал, что к чему, гостей успели провести в дом. Плотник усадил Йагу, опустился перед ней и долго что-то крутил да затягивал тончайшие кожаные ремешки – Рада работа.