После недолгой потасовки вперед всех вылезла мать младшего. Пацаненка она выволокла за чуб вместе с собой, дабы не пустословить.

– Помилуй, батюшка! – Она низко поклонилась, мазнув по земле кончиками пальцев. – Пришли к тебе за заступничеством! Поселилась в Черноборе скверна. Добрым людям вредит, здоровье отымает!

Кто-то из заступников не утерпел и выкрикнул:

– Так что ты о себе-то рассказываешь, Малка! Всем и без того известно, что ты в муку сосновую кору подсыпаешь!

Малка встрепенулась:

– Поклеп! Светом поклянусь, что поклеп!

Сынишка ее, не выдержав всеобщего внимания, начал помаленьку хныкать, за что получил знатную затрещину.

– Ма-а-а-ам! Ну пошли домой…

За первой оплеухой последовала вторая, а женщина снова склонилась перед жрецом.

– Не за себя прошу, батюшка! Дитятку мою невинную поганая ведьма сглазила! Да не его одного! Сыночек Славушки и молодший братец Наяны тоже угодили в сети колдовские!

Сопротивление мальчишек быстро побороли и выпихнули на пустой пятачок двора. Троица стояла перед судьей ни жива ни мертва, даже Йага и та тряслась меньше. Седые брови пришли в движение, а в зарослях бороды мелькнуло нечто, схожее с улыбкой. Что-то подсказывало, что троица разбойников успела засесть в печенках даже у самого гласа богов.

– И кто же обидел… – Жрец сделал длинную паузу и как бы с усилием произнес: – Невинных детушек?

– А вот она! – с готовностью показала Малка.

Йага открыла рот возразить, но Рад дернул ее за юбку и шевельнул краем рта:

– Молчи, пока не спросят.

Оставалось лишь послушаться. Лохматые брови закрывали очи жреца, но колдовка и без того ощутила на себе его внимательный взгляд. Он ощупал ее от носков новеньких сапожек до пера неясыти, торчащего из волос. А после спросил:

– Как звать тебя, девка?

Йага не то покачнулась, не то сделала шаг. Не поклонилась, не приветствовала жреца, как принято. Да и откуда бы ей знать, как принято у черноборцев? У зверей-то все проще! Она назвалась.

– Давно ли живешь в Черноборе?

Рад хотел ответить за нее, но жрец сделал почти невидимое движение пальцем, и кожевника в четыре руки удержали.

– Вторая седмица пошла, – не стала лукавить ведьма. – Живу у усмаря Рада, он мне как брат родной.

Рядом кто-то резко раздраженно выдохнул, но оборачиваться было недосуг.

– Добрые люди сказывают, что ты колдовать умеешь. Так ли?

Йага и не подумала отрицать.

– Верно.

– И божатся, что ты прокляла этих вот мальцов.

– И это так, – кивнула ведьма.

Жрец недовольно закряхтел, изо всех сил упираясь в подлокотники, но подняться без помощи не сумел.

– А раз так, – зло бросил он, – то чего от меня хотите?!

Толпа загудела: кто-то требовал немедленной расправы, кто-то издевательски спрашивал, не потребуют ли они казнить заодно и мужика, который соседу с вечера рожу начистил. Но голос Йаги щелкнул хлыстом. Вроде она его и не повышала, а услышал каждый. Услышал – и не посмел возразить. Колдовство!

– Ты спроси, жрец, за что я наградила их проклятием. Правда за мной.

Седые брови поползли на лоб.

– Ты, дочка, никак мне указывать вздумала? – почти ласково спросил старик.

Йага же дерзко отвечала:

– Я не тебе дочь, так что и не тебе мое наказание мерить. Спроси совета у Света и Тени.

Тучи, затянувшие небо, вдруг вспорол солнечный луч. Он коснулся идолов, ловко миновав седую голову жреца, и народ посчитал то знамением.

– И верно, раз выслушал жалобщиков, так послушай и ответчиков, – медленно, но твердо проговорил Рад.

Жрецу ничего не оставалось. Он обмяк и равнодушно махнул рукавом, слушаю, дескать.

Йага выпустила ладонь Иваньки, обошла широкоплечего Рада и заставила себя не обернуться на остальных, не поискать в толпе рыжие кудри. Она подошла к троице мальчишек и доброжелательно спросила:

– А донесли ли вы матерям, за что поплатились?

Младший все-таки разревелся. Старший, с чирьями, запыхтел, а средний, если и расслышал что сквозь густую шерсть, то отвечать не пожелал.

– Да разве может дитя невинное свершить такое преступление, чтобы злым колдовством его?!

Малка заслонила страдальцев впалой грудью, но непросто защищаться, когда на тебя не нападают. Йага стояла спокойно и ждала.

– Пущай сознаются! – потребовала старуха, потрясая клюкой. – Оне мне усю редьку попортили, я б йих и сама прокляла, кабы могла!

– Пускай! – поддержали чернокосые девчушки. – Ждан, верно, сам напросился!

Ждан украдкой пригрозил девчушкам кулаком.

К удивлению, первым сдался не ревущий младший, а волосатый. Он отчаянно выкрикнул:

– А ни за что! Играли мы у запруды! А эта вот на нас как налетит!

– А с кем играли? – не отставала ведьма.

– Да друг с другом и…

– И?

– С лягушкой!

– С жабенком, – поправила Йага. – А нравилась ли та игра бессловесной твари?

В таких делах всего плоше не предстать перед судом. И даже не посветить изуродованной рожею перед вчерашними друзьями, а нынче насмешниками. Всего плоше, что суд закончится, а злые шутки не забудутся. Каждый, кто когда-то получил на орехи от троицы, припомнит обиды! И больше не Жданом станут величать Ждана, а рябой харею. Так что всего больше мальчишкам хотелось забиться подальше, туда, где не достанут знакомцы. Ждан пробормотал:

– Кому понравится, когда в него палкой…

– Ась? – Йага приложила ладонь к уху. – Повтори-ка!

– Кому понравится, когда в него палкой! Ну дурью мы маялись, что с того?

Ведьма удовлетворенно кивнула:

– А коли любишь, что другие страдают, так будь добр – и сам готовься к такой же участи. Скажи, жрец, по делу ли получили мальцы?

Она торжествующе скрестила руки на груди. И вот уж точно не ожидала, что признание, изме нившее для нее все, остальным покажется глупой забавой. Не ужаснулся и жрец, тот, кому подобает ближе всех быть к богам и к тварям, ими созданным.

Однако, поразмыслив, он решил:

– Нет большой беды в том, что дети играли.

Малка возликовала, но дед продолжил:

– Как и в том, что у кого-то чирей или ячмень вскочил. А что волосы на лице растут, так то мужу даже прилично, – он любовно погладил длинную бороду. – Поэтому вот мое слово: ты, ведьма, вылечишь тех, кому навредила, и станешь отчитываться мне каждую седмицу о делах, дабы боле ничего худого не сотворила. Но наказывать тебя не за что.

Рад хлопнул в ладоши. Прочие, кто стоял за ведьму, тоже порадовались, но праздновать победу оказалось рано.

– Не стану, – покачала головой Йага. – Сам видишь, эти вон, – она кивнула на троицу, – получили по заслугам. Так что и сглаз я сниму тогда только, когда они это заслужат.

Усмарь застонал. Уйти с суда без наказания, правому ли, виноватому ли, и без того непросто, а чтоб ведьме… Но Йага стояла на своем.

Обалдел и жрец. Подобной дерзости он уже полсотни лет не видывал, все падали перед ним ниц. И прямо на месте он не приговорил колдовку отправиться в дар Небу только потому, что опешил. Но нашелся среди людей и тот, кто расхрабрился дать жрецу совет. Народ расступился, чтобы идущий вразвалочку Боров не снес кого ненароком. Следом за ним, бережно неся на вытянутых руках шапку, семенил Бдарь.

– Здрав будь, жрец! – поздоровался купец, отвесив глубокий, но все ж не слишком, поклон.

– И тебе не хворать, Боров, – отозвался жрец.

– Слышал я, ведьма призвала в судьи богов. – Боров пригладил тонкие волоски на плешивой макушке. – Ну так пусть боги и решают. Пусть судят так, как судили раньше, без жреца. А люд честной вспомнит, каково было.

Старик долго глядел на богача. По всему видать, что давать слово Борову он не хотел, да и вовсе не радовался встрече. Однако ж совет был хороший.

– Что же, – прокряхтел он. – Божий суд властен над всеми нами. Поглядим, как рассудит спорщиков дерево. А заодно поглядим, как то было, пока не посадили вы над собой глас божий.

Деревом Йага никогда не судилась. Знать не знала, почему Рад, всегда добродушный, так грязно выругался, почему негодующе зашумели заступники и заревели уже все трое мальчишек.