Она лежала, накрывшись одеялом, тихо-тихо, как мышка. От ровного дыхания не дрогнул бы даже дым дотлевающих угольев в костре. Но Змеелов безошибочно почуял, что она не спит, и резко повернул голову. В темноте его глаза вспыхнули зеленью: слепой ярче, зрячий тусклее.

– Что? – резко спросил он.

Наперво, девке захотелось натянуть одеяло до самой макушки и не высовываться боле уже никогда. Но уж что-что, а скрывать страх Ирга умела. Она села и накрыла колдуна краем одеяла, как крылом. Тот дёрнул плечом, намереваясь скинуть ткань, но сделал это как-то неуверенно, и одеяло осталось на месте. Ирга подтянула колени к груди.

– Как ты стал колдуном?

– Не твоё дело.

– Тогда и еду тебе готовить не моё.

Он покосился на неё с неприязнью, но Ирга могла бы поклясться, что мелькнуло на его лице и одобрение.

– Не нравишься ты мне, – заметил колдун.

– Я никому не нравлюсь. Такой уж уродилась. Ты ответишь?

Колдун вдруг подался к ней и завалил на спину, навис сверху. Ирга и не дёрнулась – не было в его движении ни малейшей угрозы. А Змеелов наклонился и выдохнул ей в лицо:

– Встреться ты мне раньше, я бы тебя воспитал, чтоб не болтала.

Странная лихорадка овладела колдовкой. Она приподнялась на локтях, упираясь грудью в грудь. Колдун тоже не отстранился.

– Это как же? – с вызовом спросила она.

А он возьми и ответь:

– Рот бы тебе занял…

Последнее слово захлебнулось поцелуем. Что уж скрывать, прежде наглого колдуна никто не целовал Иргу. Так не целовал. И каждым прикосновением он заново открывал для неё мир. Тонкие пальцы, в которых таилось куда больше силы, чем могло показаться, потянули одеяло, и то оголило плечи. Губы скользнули вдоль шеи мягко, но почти сразу вернулись и впились с такой жадностью, будто всего прекрасней для них был вкус девичьей кожи. Ирга вскрикнула – поцелуй расцвёл алым болезненным следом. Но, когда колдун, тяжело дыша, хотел отодвинуться, она обвила его руками и ногами, с силой прижала его лицо к плечу.

– Целуй! – приказала колдовка, и колдун подчинился. Да и кто посмел бы ослушаться?

Она извивалась под ним и всего больше хотела обнять всем своим телом так крепко, чтобы и помыслить не смел ни о ком другом. Окажись кто рядом, нипочём не сумел бы разделить прильнувших друг к другу мужчину и женщину. Он покрывал её поцелуями: лёгкими, как дуновение ветра, болезненными, как удары. Отвыкшие ласкать ладони оставляли синяки на бёдрах, а Ирга отвечала тем же, кусая и царапая, чая шкуру содрать со Змеелова, лишь бы стать ещё ближе.

– Мой! – Простонала она. – Будешь… мой!

Змеелов замер.

– Что? Что ты сказала?

Тогда-то Ирга поняла, как глупа оказалась! Поддавшись неизведанному чувству, повторила самое пугающее и прекрасное, что видела когда-либо, – слова змеевицы, обнимающей любовника на мягкой перине. Слова, которых ей, Ирге, знать никак не полагалось.

Колдун сжал её обнажённые плечи, на которых всё ещё алели следы поцелуев.

– Что ты сказала?!

Столько отчаяния и… страха отразилось на его лице, что Ирга не сумела бы соврать.

– Вырвалось… – пролепетала она.

– Где ты услышала эти слова?!

Тонкие пальцы давили что есть мочи, но боль, не смешанная со страстью, удовольствия не приносила. Ирга рванулась, но он не отпустил.

– Пусти

– Отвечай!

– Мне больно!

– Сделай я то, о чём ты только что просила, было бы больнее! Так что, мне продолжить?

Ирга попыталась отползти.

– Перестань…

Но Змеелов, почуяв добычу, не отступает. Он удержал, поймал её руки и завёл их над головой.

– Ну?!

Девки бывают разные. Одна на месте Ирги заплакала бы, запросила и рассказала всё, что требуют. А после ещё бы и извинялась. Другая распалилась бы сильнее прежнего. Третья обмерла бы, не в силах противиться.

Ирга уродилась иной. Она стиснула зубы, извернулась и шарахнула колдуна сначала по голени, а когда тот отодвинулся, спасаясь от ударов, добавила коленом промеж ног.

Мужчины тоже все разные. Но, получив заветный удар, воют одинаково. Это Ирга уже усвоила.

Освободившись от захвата, она и не подумала бежать. Да оно и Змеелов не спешил дальше её запугивать – уже сам понял, что хватил лишку.

Изрядно времени он пролежал молча на боку, восстанавливая дыхание. Ирга успела снова развести костёр и достать из сумы еды. Ночь выдалась зябкая, а сырости на острове всегда хватало. С собою волхва положила им немало снеди, но нелёгкая дёрнула предложить Змеелову варёных яиц. Тот глянул озверело, но взял. И тогда только Ирга заговорила. Спокойно, будто ничего и не случилось.

– Когда наши пришли тебя бить, ты много колдовал. Я помогала тебе тем утром, помнишь? И случайно… А может и нет… Заглянула в твой мёртвый глаз.

Колдун старался на Иргу не глядеть. Казалось, всё существо его сосредоточилось на белых скорлупках. Он собирал их в пригоршню и бросал в огонь.

– Что ты видела?

– Тебя. Её. – Пересилив себя, Ирга вновь села рядом с колдуном и положила ладонь на его запястье. – Кем змеевица была тебе?

Колдун низко опустил голову.

– Она была моей женой. И стала первой, кого я убил.

Она носила имя Асса. Любой, кто смотрел на неё, сразу понимал: не из Людья красота этой женщины. Но тот, кому суждено было стать Змееловом, ослеп и оглох от любви. Она танцевала в харчевне в большом городе. И каждый, кто встречался с ней, клялся, что сумел выкупить ночь любви. И каждый врал, потому что Асса любила не за деньги. Она любила за кровь.

Загорелая, гибкая, плавная, с волосами, стекающими по плечам подобно медовой сливовой смоле – желанная награда для богатея, а может и для заморского гостя. Но почему-то она выбрала его…

Змеелов тогда не был Змееловом. Глупый мальчишка, сын знатного, но обедневшего рода, не способный одарить Ассу золотом или одеть в парчу. Быть может, она тоже любила его?

В первую ночь она приложила палец к его губам, взяла за руку и увела к комнатам, которые держал для постояльцев харчевник. Погасила масляную лампу и сделала то, о чём не в силах позабыть ни один мужчина. Она не произнесла ни слова, а наутро исчезла.

Когда он явился на следующий вечер, Асса с улыбкой шепнула:

– Вернулс-с-ся.

А он ответил:

– Вернулся за тобой.

Больше она не плясала в харчевне, хотя многие, да и сам хозяин двора, сулили хорошие деньги, согласись она ещё хотя бы на один танец. Но с тех пор Асса плясала только для него. А жрец, заворожённый колдовской красотой, благословил брак вопреки воле родичей Змеелова.

Он любил её как только может мужчина любить женщину. Ласкал ночами, поклонялся, как богине, ступившей на землю. Изгнал из дома друзей, недостойных смотреть на красавицу Ассу. Потерял отца и мать. И не видел, не желал видеть следы крови на её рукавах, обманывал себя, ощущая вкус смерти в поцелуях. Прикидывался, что не чует запаха руды.

Он остался один задолго до того, как стал Змееловом. Некому было пресечь безумие, завладевающее его рассудком день за днём, и ненависть, жрущую его изнутри. Ненависть к слабому влюблённому и ослепшему человеку.

Скоро она перестала притворяться. Алые лужи оставались на пороге, клюквины крови вели в опочивальню, обрывки одежды, пахнущей ужасом и яростью, валялись по дому. Потом стали появляться тела. Асса смотрела на них и улыбалась. А он… он был её мужем. Он снова и снова сжигал их, закапывал, прятал, пока не стало казаться, что ладони сплошь покрыл багрянец.

Всё закончилось, когда она притащила с собой ребёнка. Совсем мальчишка, он стоял перед ней на коленях и глядел с разинутым ртом, как на величайшее чудо. Тогда же впервые по-настоящему рассмотрел её и он. Асса не желала золота, оно было ей ни к чему. Ведь чёрную чешую и без того украшали золотые блики. Красота Ассы была колдовской, потому что она сама не была человеком. Змеевица протянула к супругу руки, а хвост обвился вокруг ног мальчишки.