Резко выпрямился и… швырнул череп колдовке. Та взвизгнула, поймала…

– Ты обалд…

…и заглянула в глазницы покойника.

Хорошим мужем или отцом Азар не был. Был как все: пил, домашних поколачивал, но иной раз привозил подарки и учил сына молоток да весло в руках держать. Отчего так любила его Блажа, она и сама не сказала бы. Но любила, да так крепко, что по молодости-глупости догадалась приворожить. Колдовское слово помогло али ещё что, но Азар на Блаже женился. Вот только обманом счастья не приманишь… Случалось, что жена хромала после того, как Азар учил её уму-разуму, случалось наоборот. И лишь на людях были эти двое не разлей вода, словно сама матушка Жаба благословила их союз.

Когда Азар свалился в овраг, он даже не от дикого зверя бежал. Не от тени, встреченной в лесу, не от силы нечистой. Бежал он от себя самого, от семьи да от тумана в голове, который ни брага не могла развеять, ни ссоры с женой.

В одном Змеелов оказался прав: Азар в самом деле не мучился. Не больше, чем при жизни.

Ирга вынырнула из чёрных провалов глазниц. Череп в её ладонях нагрелся, по нему расползлись пятна мха, словно за несколько ударов сердца сделалось то, что воля Лихобора сдерживала вот уже десять лет. Кость рассыпалась в мелкую крошку, а следом пропал и скелет. Лихобор дозвался того, кто выслушает правду, и умолк.

– Ну, убедилась? – подбоченился Змеелов. – Так что кончай сопли жевать.

– Я не…

– Угу, то-то у тебя глаза на мокром месте. Тоже мне колдовка! Чуть что – в рёв.

Ирга зло вытерлась грязным рукавом.

– Я не ревела! Ты-то уж точно моих слёз не дождёшься!

– Другое дело. Злой ты мне нравишься больше.

Он быстро подошёл, дёрнул Иргу на себя и прижал к груди. Ледяные объятия охладили вспыхнувшие щёки, и девка обмякла, сдаваясь.

– Лучше бы я не смотрела…

Змеелов кивнул и положил подбородок ей на макушку.

– Иной раз и я так думаю.

– Он лежал здесь всё это время… Лежал, гнил… А мы не знали. Мы боялись войти в лес. А Лихобор ведь звал! Он метель на остров наслал той зимой, он кричал… а мы не слышали. Не умели слушать, что говорит нам чаща.

Змеелов гладил её по волосам и сам не верил, что успокаивает рыжуху заместо того, чтобы просто на неё рявкнуть.

– Чепуху-то не мели. Дурень в овраг свалился. Благо, другие за ним не сунулись, не то следом бы в Тень отправились.

– Следом… За ним ведь и отправились. Жена телом здесь осталась, а рассудком… Она ведь любила его. Крепко любила… Скажи, Змеелов, – Ирга ногтем ковырнула старый шрам на его груди, – мог Азар ополоуметь из-за приворотного зелья?

Колдун хмыкнул.

– Что, наша безумная не безгрешна оказалась? Опоила?

Ирга сильнее прижалась к нему. Она уж и сама не верила в то, что показали ей мёртвые глаза.

– Азар так думал.

– Нет, лягушонок. От приворота в лес не бегут.

– А от чего бегут?

– От дури, – отрезал он. – И когда мозги пропил.

– Не надо так. Дядька Азар… Он несчастный был. И Блажа тоже. Она думала, Азар супротив нечистой силы не выстоял, а он по глупости шею свернул… Что я теперь ей скажу?

– Ничего не скажешь. А скажешь, – она не поймёт. Полоумная.

– А если… – Кровь в жилах колдовки вскипела. Её сила Змеелова лечит, мёртвое дерево оживляет. Что ей мёртвый разум? – Если я её вылечу?

– Не вылечишь.

– Я смогу! – заспорила колдовка. – Тебе же помогаю, значит и ей…

Змеелов поймал её лицо в чашу ладоней, задержал взгляд на губах, с усилием перевёл его выше.

– Я не сказал, что ты не сможешь. Сказал, что не вылечишь. Блажа обезумела не от горя. Она обезумела от вины. И вылечить себя сможет только она сама. Когда простит.

Ирга хотела спросить, отчего Змеелов так решил. Хотела, но заглянула в его глаза и смолчала. Потому что иногда отвечать не нужно, и без того всё ясно. Потому что Змеелов себя тоже не простил.

***

Они выбрались из оврага, но не спешили обратно в лагерь. Чёрное переплетение деревьев светлело, один за другим проявлялись стволы, ветви, листья, воздух свежел, меркли звёзды. Близился рассвет.

– В Яре знают хоть, до чего ты сердобольная? – не выдержав тишины, усмехнулся Змеелов. – На каждый плач спешишь.

– Расскажешь кому – прибью, – отшутилась Ирга.

– Да мне и не поверит никто.

Она всё таращилась вперёд, но не видела ни пробуждающегося леса, ни оврага, ни рассвета. Таращилась ровно слепая. А внутри выла от бессилия. Не точно так ли выл Лихобор, призывая детей своих на подмогу? Не так ли бился в агонии, не способный докричаться до тех, кто делил с ним гадючий остров?

Колени подогнулись, девка села, свесив ноги со склона.

– Пойдём! – позвал колдун.

Она помотала головой.

– Ты иди. Я после. Догоню.

– Ой, ну не дура ли!

Ему бы досадливо махнуть рукой да уйти, но вместо того колдун сел рядом.

Ирга кивнула.

– Дура. Но, когда слышу, как кто-то плачет… Всё чудится, будто… – Она осеклась и буркнула: – Дело былое.

Змеелов, не мигая, глядел на пробирающееся сквозь заросли Дневное светило. Оно лениво потягивалось, разбрасывая лучи по траве, и каждый множился, отражаясь в каплях росы. Лихобор наполнялся светом, цветы поднимали сонные лица к небосводу, и, казалось, сам колдун ненадолго превратился в кого-то другого. Кого-то, не выжженого изнутри и не ненавидящего окружающий его мир. Он вслепую нашарил ладонь Ирги среди колючих трав и накрыл своей.

– Они всегда знают, чьим голосом лучше звать. Кого ты потеряла?

Попытайся колдун пытливо заглянуть ей в глаза, Ирга не ответила бы. Но он смотрел на восходящее солнце. Она тоже. И слёзы, что выступили на ресницах, вытопило яркое светило, а никак ни горькие думы.

– Маму…

– Умерла?

Колдовка пожала плечами.

– Нет, наверное.

– Так хуже, – вздохнул Змеелов. – Лучше бы умерла.

– Ты что?! – ужаснулась девка. – Как можно?!

– Что не так-то? Или лучше детей бросить?

Ирга осеклась. Что страшнее: сиротой остаться или кукушонком? Но всё же встала на защиту матери:

– Она плакала! Она не хотела.

– Если не хотела, не ушла бы. Ты потому теперь бросаешься к каждому, кто всхлипнет? Сначала в дом притащила ту, с брюхом…

– Её зовут Звениглаской, – процедила Ирга сквозь зубы. – Если кто её и может поносить, то я! А ты не смей даже рта…

Змеелов ухмыльнулся.

– Она так про тебя и говорила. Что ершишься без меры, а как до дела…

У Ирги дыхание перехватило. Когда колдун успел подобраться к её семье? К тому, что от семьи осталось.

– Ты говорил с ней?

– Говорил. И с ней. И с Василём. И почитай со всеми в деревне.

Пальцы у колдовки похолодели. Говорил… И что же узнал? Что приметил? Синяки на ногах у брата или что похуже?

– Что узнал?

– Что в Гадючьем яре шибко не любят чужаков.

Ирга перевела дух. Со всеми говорил, не только со Звениглаской. Стало быть догадка, что появилась у колдовки, пока ей одной принадлежит.

– Не чужаков. Тебя не любят. Ты обидел старосту. Мы защищаем своих.

– Всех не защитить, лягушонок. На каждый плач не ответить. Ты сколь угодно можешь прикидываться злобной колдовкой. Кто-то, может, и поверит. Но не я. Ты вытащила из болота эту… Звенигласку. И что же? Кому лучше сделала? Тебе бы ненавидеть её.

– Не решай за меня, кого ненавидеть, а кого любить.

– Да ты сама за себя не решаешь!

– А ты?

Он прикусил язык. Ирга продолжила:

– Она моя семья. Ненавижу? Быть может. В семье не всегда всё мирно. Но, случись беда, только семья за тебя и встанет.

– Ты про Звенигласку говоришь?

– Наверное.

Поддавшись соблазну, она опустила голову на острое плечо Змеелова. Он был худ и бледен, а кости, кажется, готовые прорезать кожу то тут то там, выпирали во все стороны. Но лежалось удобно. Ирга бездумно провела пальцами по шрамам на груди колдуна, и сама не заметила, как те посветлели. Все, кроме самого большого – у сердца.