Ирга облизала губы. Нет уж! Сколько раз бывало так, что человек стар и мнит себя умнее прочих, а на деле заместо ума одни морщины нажил? Вон бабка Лая старше покойной Алии, а как была глупа да сварлива, так и осталась. И Змеелов, сколько бы ни прожил, чего бы на своём пути ни встретил, тоже ошибался.

«Бабушка Айра!» – призвала колдовка ту единственную, что всегда давала ей ответы. – «Ты та жабьем острове родилась и выросла. Кому, как не тебе, знать его колдовство! Помоги не навредить! На твоих руках белых лент бессчётное число, так позволь и мне заслужить хоть одну!»

Старая Айра не стала томить, ответила сразу. Наперво, Ирге почудилось, невесомо провёл кто-то лёгкой тканью по её челу. После – что обнял крепко и горячо. А потом, что грубоватые морщинистые руки накрыли её ладони и повели: растереть кузнецовы локти, коснуться щёк, погладить ступни. Золотой безлюдный свет следовал за колдовкиными руками. Теперь она его видела, как видела старую Айру. Бабушка стояла подле воспитанницы и кивала. Так, мол, так, внученька. Верно делаешь. Верно думаешь. Верно видишь.

И она видела! И тени в углах избы, где плохо вымели, и зелёные колдовские огоньки, что поднимались с земли, просачивались меж половиц и оседали на волосах и сарафане колдовки. И хворь Буяна тоже видела. Колдун в самом деле не желал парню зла, лишь ускорил неизбежное. Хворь засела за ухом. Тёмная, словно руда, приставшая ко пню после того, как драчливому петуху на нём голову сняли.

– Не печалься, кузнец. Будет тебе невеста, будет и свадебка. И тяжёлый молот пушинкой покажется, а по дереву резать уже не тебя, а ты будешь учить. Сына учить.

Тонкие ловкие пальцы ухватили хворь за ухом и резко дёрнули – волос вырвала колдовка, не иначе! Одна Ирга видела, что не волос то был, а багряный хворобный шип. Ирга да добрая старушка Айра.

– Ай!

Буян вскрикнул, от испугу тут же умолк. И, наконец, уразумев, что случилось, заорал:

– Батька-а-а-а-а!

Колай где стоял, там и сел. Он и до того боялся рта раскрыть, чтобы колдовке ненароком не помешать, а теперь вовсе обалдел. А кузнец шевельнул одной ногой, другой… Вскочил, подхватил Иргу на руки и закружил! Поставил и давай вприсядку отплясывать!

– Эть! Ать! Ух!

Правой, левой, руками по бёдрам и волчком крутиться! Вот уж не ведал Буян, какое счастье – руки да ноги здоровые!

Ирга поворотилась к духу бабушки Айры, но та уже пропала. Только тепло у ладоней осталось, словно старушка так и не отняла рук. Не желая мешать радости, колдовка бочком протиснулась вдоль стены. Хотела уже выйти, да не успела.

– Постой!

Она обмерла. Буян, счастливый, светящийся, глянул налево, направо, метнулся к кровати, оторвал белое кружево, материной рукой сплетённое, от подушки.

– Постой, постой… Сейчас я…

Неловкими пока занемевшими пальцами выдернул лишние нитки, подошёл.

– Спасибо тебе, колдовка. Спасибо!

И повязал Ирге на запястье первую белую ленту.

***

Как положено, дом старосты окружал высокий частокол: случись что, за таким всем миром спрятаться можно. Правда, обыкновенно настежь были распахнуты и высокие ворота, и маленькая калитка близ них. Ибо от кого же Перваку в родной деревне отгораживаться? Не заложили ворот и нынче – как-никак, гости. Медячок же послужил купцам прилавком. Звериные шкуры, что так ловко оживила колдовка, убрали. А может они, снова научившись двигаться, сами сбежали в бор? Так или иначе, но их места заняли впопыхах сколоченные столы, на которые грудой вывалили товары. То ли торговцы оказались невдалые, то ли буря знатно потрепала корабль, но последние оказались где поломаны, где измараны, а где попросту свалены к кучу и перепутаны: не разберёшь, который край от бус, который от кики. Да и чем именно торгуют, сходу не понять. На одном столе лежал ворох одёжи, женской и мужицкой, на другом вместе украшения и посуда, на третьем и вовсе колчаны для стрел и видавшие виды ножны.

Звенигласка неуютно поёжилась и пожаловалась:

– Зябко стало…

– А мы тебе сейчас отыщем накидку! – обрадовался Василёк.

– Нет… Не надо. Лучше обними меня.

Жена прижалась к Васу, но лоб её уже перечеркнула тревожная морщинка. Ирга закатила глаза: всё-то ятровь строит из себя слабую да беззащитную. Но ей-то, колдовке, теперь известно, что Звенигласка кого хочешь в бараний рог согнёт!

Сама рыжуха направилась к прилавку, где показалось всего больше мужицской утвари. Подумалось, что стоит принести подарочек Змеелову. Тогда, может, он стал бы не так хмур. Недалече нашёлся и хозяин товаров, небрежно облокотившийся о стол, – трепался со старостой. На купца, по мнению Ирги, он походил мало. Рослый и нестарый, с длинными, перехваченными шнурком волосами, мозолистыми лапищами, в каждую из которых целиком уместился бы добрый кочан капусты. Был он весел и улыбчив, но что-то в его улыбке заставило Иргу подойти к прилавку с противоположной стороны. И, если подле лотков с тряпьём и украшениями яровчане толпились, то сюда отчего-то старались не глядеть. Оно и понятно: колчаны да ножны потребны тем, кто в оружии смыслит. На Гадючьем яре же воинское ремесло ни к чему. И уж точно ни к чему пустые ножны, коли в доме не держат меча. Ирга потянулась к кожаной суме, в каковых обыкновенно носили наконечники для стрел. Из лука Змеелов не стрелял, но сума была хороша: крашеная, с тиснением и узором. В такую и зелья сложить можно, и травки собирать, коли понадобится. Она взялась за ремешок и… точно обожглась!

– Ай!

Торговец заметил славную девку и мигом позабыл про Первака.

– Что, красавица, порезалась?

– Укусил кто-то, – хмуро отозвалась Ирга.

– Дай-ка! Я девок лечить большой умелец!

Не дожидаясь дозволения, торговец сцапал Иргину ладонь, поставив пятно на белоснежном кружеве кузнецовой ленты, потянул девку к себе, умостил лапищу на поясе.

– Знаешь, как всего лучше лечится? Надобно поцеловать, где болит! Ты скажи, красавица, где у тебя ещё болит?

Лапища поползла ниже, а бранные слова уже почти сорвались к губ рыжухи, но брат успел раньше.

– У неё ничего, а у меня в заду болит. Полечишь?

Вот тебе и славный мирный Василёк! Ирга ажно челюсть уронила, заслышав такие слова. Торгаш же пригладил свои русые волосы и сказал:

– Не лез бы, куда не просят. Не ровен час, беду накликаешь.

Василёк недобро сощурился. Он ответил просто и коротко:

– Да.

А Ирга добавила:

– Если товар таков же, как купец, мне такого даром не надо. – Взяла брата под руку и добавила: – Пойдём. Куда жену дел?

– Авось ещё свидимся, красавица! – крикнул вослед им торгаш. Как-то нехорошо крикнул…

Звенигласка нашлась тут же. Увлеклась цветными камешками да бисером на наручах, перебирала одно и другое, не глядя по сторонам. И не замечала нависшего над нею купца, не ниже первого ростом, но с харею такой, что впору людей на перекрёстках грабить, а не девкину радость продавать. Не замечала она и того, что торгаш в упор разглядывает её. В упор и словно… голодно?

Знакомый жар вдругорядь опалил Иргу. Только теперь он пробежал не по ладоням, а вдоль спины. И не нужны стали вышитые платки, серьги и узорные кожаные сумы. Захотелось бежать прочь да спрятаться в самом глубоком самом тихом болоте.

– Товары тут дурные, – сказала она Васу. – Всё лучшее, небось, ещё до полудня выбрали. Ну их, а?

Василёк сцепил их мизинцы в знак того, что он рядом.

– Тревожишься о чём?

– Не знаю… Нет. Да.

И, хоть кто-кто, а Звенигласка могла за себя постоять, колдовка поспешила к ятрове.

– Что интересное нашла, сестрица?

Задумавшись, Звенигласка не сразу отозвалась. Она бездумно делила на кучки товары: серьги в одну, браслеты в другую, кольца в третью. В четвёртой, пока что самой высокой, оставались поделки из дерева да одёжа. Серьги вправо, браслеты влево, кольца вперёд, серьги, браслеты, кольца, серьги… Звенигласкина ладонь замерла над простеньким деревянным гребнем с вырезанным коньком, а лицо её исказила мука, каковая немногим знакома, и слава богам за то.