Снова коридор, мимо двери в кухню и к выходу. После завернуть за угол – и вот она. Пристройка, где коротали ночь те, кто не достоин был ступить на берег. Их встретили как гостей, староста спас их от бури, разделил с ними пищу и кров. А стоило бы бить челом мудрой жабе, чтобы утопила злодеев.

Из-за стен доносились обрывки разговора: мужчины спорили. Один крикнул:

– Узнала! Как есть узнала!

Второй ответил равнодушно и почти самодовольно:

– И что? Видал её? Рта раскрыть побоится! А коли рискнёт, так у меня имеется, чем ей тот рот заткнуть. – И гадко засмеялся.

– Всё дело насмарку! Зря скалишься, Саран! Ой, зря… Стоило её сразу того…

– Так кто ж знал, что оклемается!

– Гадина живучая… – добавил третий. – Немудрено, что на змеевой земле осталась!

– Так может сейчас её… того? Пока не сболтнула лишнего.

Четвёртый тоже не остался в стороне. Говорил он всех тише и злее:

– Угу, подступись к ней. Эта корова жирная от неё ни на шаг всю ночь, я проверял. Староста и сейчас не спит. Чует что-то… Помяни моё слово, Саран! Добром не кончится… Не нужно было в этот проклятый край соваться.

Тот, кого величали Сараном, считался старшим. С тех самых пор, как первым разложил на поляне трясущуюся от страха девчонку, первым ударил её, чтоб не кричала. Ирга стояла за стеной. Она не смотрела, лишь слушала, но ей не нужно было смотреть. Ей и слушать не требовалось: те, что притворялись купцами, сказали достаточно, чтобы приговор свершился.

Глухо стукнуло. Четвёртый, посмевший перечить Сарану, сдавленно охнул, а главный процедил:

– Дело сделано. Петро на пути к берегу, а девке, как только без присмотру останется, ты пустишь кровь. Никто и не спросит: баба родами подохла. Великое дело! А пока…

Ирга распахнула дверь. Не ногой, как хотелось, не с криком и руганью, как стоило бы. Тихо и медленно. Шагнула в комнатушку, где на полу вокруг дотлевающей свечи расположились четверо гостей. Таинственный неясный свет искажал её черты, и на миг мужикам почудилось страшное, но почти сразу они разглядели девку. Красивую, ладную. Ирга прислонилась плечом к косяку, выставила вперёд ногу. Ещё и понёву приподняла, показывая колено. Янтарный отблеск свечи скользнул по косам, лизнул лебединую шею, нырнул за пазуху.

– Шепчетесь? – спросила Ирга, не повышая голоса.

Они, верно, ждали крика. Услышь рыжуха лишнего, подняла бы переполох, и пришлось бы бить её сразу и крепко, а после прятать. Но она не повышала голоса. Саран, тот самый, что ещё на торге обещал Ирге новую встречу, осклабился.

– В ногах правды нет, красавица. Заходи, садись. Расскажи, что привело тебя к нам.

Ирга медленно облизала губы, все четверо уставились на её рот как заворожённые.

– Скучно стало, – посетовала колдовка. – Кто б развлёк меня?

Звенигласка помнила каждого, а Ирга разделила память с нею. Повадки их, как бьют, как ругаются, как измываются над слабым. Второй и Третий переглянулись меж собой. Почти год назад, настигнув испуганную девчонку в лесу, они сначала просто держали её. А насмотревшись, тоже встали в очередь. Они обманчиво лениво поднялись, потянулись, и начали приближаться – справа и слева. Из двоих оставшихся один был трусоват. А может умнее прочих. Он наклонился к Сарану – шепнуть на ухо, предупредить. Но Ирга перехватила его взгляд. Не отрываясь, развязала шнуровку рубахи, приспустила её с плеча. Мужик замер, околдованный, забыв, как слова друг с другом складывать.

– По тебе сразу видно, что зад веселья ищет, – хохотнул Саран. Он снова хотел быть первым. – Ну иди сюда. Уважу.

Ирга игриво улыбнулась и приложила палец к губам.

– Люди повсюду. Увидит кто. Лучше схорониться. Идём, я знаю, где.

Нет на свете такого дурня, что поверил бы, будто девка сама напрашивается на беду! Кто пошёл бы с нею, куда прикажет, кто даже не спросил бы, откуда такая храбрость.

И нет того, кто сумел бы противиться силе Безлюдья, призванного колдовкой. Колдовкой яростной и сильной, смелой и очень-очень злой. Она пошли за нею все четверо, словно послушные бычки за любимой хозяйкой.

Баня, как и положено бане в хорошем дворе, стояла в стороне от остальных построек. Пока ещё не обагрённая рассветом, до сих пор сырая и горячая, пахнущая недавними родами. Звенигласка разрешилась прямо здесь. Дала новую жизнь. Здесь же должно закончить старую.

***

Трое прошли внутрь, а Саран, на миг очнувшись от морока, остановился на пороге. Не зря всё же он звался старшим! Девка, что привела их сюда, ухмылялась – дразнила. Верно, удумала какую-то шутку, решила перехитрить Сарана! Ну да он и сам кого хочешь обманет! Старосту же обманул.

Рыжая прильнула к нему, поскребла шею острыми ногтями и промурлыкала:

– Чего ждёшь, милый? Не томи!

Руки слушались его с трудом, словно затекли, но Саран поднял левую, намотал девкину косу на кулак и натянул.

– Дразниться вздумала, глупая? Ну подразнись, подразнись.

А после замахнулся и ударил по лицу сбоку, одновременно закидывая девку в баню. Притворил дверь.

– Вот теперь пойдёт веселье! Парни, наперво, рот ей заткните, чтоб люди не сбежались…

Она извивалась и брыкалась, силилась кричать, но куда там! Нашли тряпицу, измаранную кровью, сунули в самую глотку… Людям не должно творить такое, что творили они. Каждому хотелось отщипнуть кусок лакомства, у каждого чесались кулаки поучить строптивую дрянь, каждый хотел насладиться безволием жертвы.

Ни один из четверых так и не понял, что колдовка не переступила порога бани. Ирга стояла снаружи, неотрывно таращась потемневшими глазами в закрытую дверь. Колдовство её тягучими чёрными каплями стекало с пальцев, ползло по мокрой траве и карабкалось по брёвнам, просачиваясь меж ними.

Творящееся непотребство само по себе было кошмаром, но колдовка ведала ещё тайну: у каждого из запертых мужчин был свой личный кошмар. Каждый находился не на своём месте, а на месте терзаемой девки. Весь ужас, всё бессилие, всю боль, полученную от Звенигласки, Ирга усилила в стократ и вернула тем, кто её причинил. Тем, кто её заслужил. Это их рты затыкала окровавленная тряпица, их чресла разрывались на куски, они захлёбывались унижением! Это с самого начала должны были быть они.

Ирга подпёрла дверь бани доской.

***

Звенигласка пыталась то ли следом за Иргой бежать, то ли позвать на помощь. Но, измученная, успела лишь свесить ноги с кровати, когда рыжуха вернулась. Колдовка приложила ладонь к её животу, ворожбой унимая боль.

– Всё хорошо будет. Пойдём. – Подумав, прихватила с собой масляную лампу. – Тише… Идём. Верь мне.

И Звенигласка доверилась. Прошла с Иргой вместе по коридору и мимо кухоньки, пересекла сени и двор. Лишь около бани заподозрила неладное. Не иначе змеиное чутьё подсказало.

– Что там?

Ирга нехорошо улыбнулась.

– Там – они. – И вложила в ослабевшую Звенигласкину руку масляную лампу. – Заперты. И выбраться не могут.

Звенигласка отшагнула назад. Найдись силы, убежала бы, но она и на ногах-то едва держалась. Ирга поторопила:

– Ну?

– Ч-что?

– Они заперты там! Заперты и не сбегут. Отомсти!

– Я не… Не… Что ты такое говоришь, серденько?

– Что ты можешь убить их! Никто не увидит. Никто не узнает, а я… Я не скажу никому. Сделай то, что давно следовало!

Гримаса исказила лицо Звенигласки. То ли криво улыбалась, то ли оборачивалась змеёй.

– Что?!

– Убей же их! Ну!

Звенилавка не шевелилась, только ресницами, длиннющими, что у коровы, хлопала.

– Ну что ты, в самом деле! Змеевица, тоже мне! Что выпучилась? Всё про тебя знаю! И никому не выдам. Убей их! Нельзя чтобы такие… твари по земле ходили! Ради себя. Ради сына! Убей!

Звенигласка медленно покачала головой.

– Разве можно? Ради себя не стала бы, а ради Соколка и подавно…

– Да змеевица ты или нет?

Она глядела своими растерянными синими озёрами. Нет, не змеевица. Не может убийца так глядеть. Ирга отняла лампу, откинула крышку и плеснула масло на дверь бани. Фитиль съёжился, огонёк на его конце словно прятался от взбешённой колдовки, но не гас. Ирга сунула фитиль ятрове под самый нос и приказала: