– Спи. Я это, – шепнула Ирга. – Что, к жене не пускают?

– Шулла не велела, – так же тихо ответил Вас. – Покуда Дневное светило полный круг не сделает, нельзя их видеть.

– Разрешилась-то хорошо?

– Да, – ответил за него староста. – Лучше, чем должна бы.

Ирга подумала: «Немудрено! Это человеческие бабы родами терзаются, у змеевиц должно быть не так»

Вслух она этого, ясно, не сказала. Никто не раскрыл Звенигласкину тайну, и ладно. Здесь старый обычай пришёлся кстати: отца не пускали к чаду раньше нужного, дабы скверны на себе не принёс. И, хоть часто им пренебрегали, Шулла строго велела обычай блюсти. «Дабы Вас не узнал лишнего», – поняла Ирга. Но что Васильку новость, то для рыжухи уже старая история.

– Домой бы пошёл, – попеняла она брату. – Всё одно до вечера Шулла тебя к ней не пустит.

– Нет. – Василёк подложил под щёку ладонь, блаженно улыбнулся и протянул: – Меня гнали, но я не пошёл… Туточки подожду. Чтоб не пропустить чего…

Ирга хмыкнула. Иного и не ждала.

– Звенислака-то где?

Первак указал.

– Где Шуллины девки спят. А их пока на сеновал.

Кому другому понадобился бы светец, но Ирга пересекла тёмный коридор, ни разу не запнувшись и не оступившись. Комнатушка приживалок была небольшая, но чистенькая. В богатом доме и убранство, даже у помощников, богатое: каждой из девок выделили не лавку или сундук, а целую кровать. Даже освещали своё жилище они не светцом над чашей с водой, не свечой, а масляной лампой. В приоткрытые ставни неуверенно заглядывало умытое солнце. Младенчик едва слышно попискивал, как новорождённый котёнок. Был он крошечный, Ирга дунуть в его сторону, и то боялась. И, лёжа на другом краю кровати, далеко от матери, казался слабым и беззащитным. Звенигласке прижимать бы его к груди, любоваться на сморщенное пока личико, глаз не смыкать… Но она отвернулась к стене и лежала, не шевелясь. Когда вошла Ирга, она и не вздрогнула. Видно, привыкла, что туда-сюда целую ночь бегала повитуха, а может после бабского труда, как называли его яровчане, попросту рукой-ногой двинуть не могла.

– Эй! – негромко позвала Ирга. Звенигласка не откликнулась. Спала? – Эй, Зв… – Ирга облизала губы и произнесла так ласково, как только умела: – Серденько?

Звенигласка не без усилия глянула через плечо, прищурилась. Заплаканные красные глаза опухли, ресницы слиплись – узнала ятрову она не сразу.

– Кто там?

– Я…

Осмелев, Ирга подошла, села. Ожидала, что Соколок тут же закричит, перебудив весь дом, но тот спал спокойно, лишь почмокивал во сне – пытался сосать.

– Дай… воды.

Ирга подала, а Звенигласка осторожно и боязливо прильнула к чашке.

– Меня к тебе раньше не пускали, потому что я Подарочек клала. – Упоминать, кому тот подарочек был, Ирга при новорождённом не стала, ни к чему. Ну да Звенигласка и сама поняла. – Нельзя было. А теперь вот можно, и я пришла. Как ты?

Звенигласка, кривясь от боли, приподнялась на локтях, но сил в руках не хватило, свалилась.

– Эй, ну куда ты?! Кукушка! – выругалась Ирга, бросаясь к спелёнутому младенчику – не упал бы на пол! Выругалась – и осеклась. Кукушка… Кто ж знал, как глубоко засело обидное слово? Виновато закончила: – Едва не зашибла… Что ж ты так?

Она бережно подняла куколку-Соколка, переложила на вторую кровать. Промелькнула шальная мысль: ну как не дитёнок вовсе лежит спелёнутый, а самый настоящий змеёныш? Промелькнула – и исчезла, стоило Ирге взять сыновца на руки.

Когда Дневное светило встанет ровно посередь неба, Ирга вынесет Соколка во двор и поднимет на вытянутых руках, испрашивая благословения. Как и Подарочек Тени, сотворить эдакое таинство стоило Васовой матери, но ныне в семье старшая Ирга… В семье… Солнышку она Соколка ещё не показала, но в семью приняла, не задумавшись. Нет пути назад. Да и не было с тех самых пор, как колдовка услышала плач обиженной девчонки из камышей.

Звенигласка поглядела на Иргу, на сына, на дверь, за которую будто хотела выскочить и прочь бежать… И как заревёт!

– Эй, ну что ты! Эй!

В далёком детстве покуда нет различий меж братом и сестрой, Ирга делала так же: взобралась на кровать и вытянулась вдоль бока посестрицы, обняла.

– Что ревёшь? Страшное позади, всё. Ты справилась.

– Нет, – прошептала Звенигласка. – Нет, не справилась. Я не могу, не могу, не могу… Видеть этого ребёнка не могу! Забери его от меня, Ирга, забери, прошу! Сил моих нету! Придушу, в окошко выброшу, свиньям отдам… Как есть говорю, не могу! Не могу! На него гляжу, а вижу… Вижу…

Ирга сцепила зубы.

– Их, – закончила она. – Их видишь.

– Да…

Дурное пришло колдовке на ум.

– Ты ведь не от боли закричала на торге, верно?

Звенигласка попыталась отстраниться, но Ирга обняла её, прижала к себе, впитывая боль и страх.

– Говори, – приказала она. – Не от боли, верно?

– Нет…

– Что ты узнала?

Звенигласка прошептала:

– Конька… Гребень с коньком. Сначала. Мне братец его вырезал до того… до того, как их всех… соседи…

О том, как Кардычаны вырезали и разделили меж собой их посевы в голодный год соседи, Ирга знала. И о том, что Звенигласку родня отбила и дала убежать в лес – тоже. А вот о том, кто её в том лесу догнал, рыжуха лишь догадывалась.

– А потом… Глаза подняла…

«Матушка Жаба! Мудра ты, всё ведаешь наперёд», – подумала Ирга. – «Вот отчего буря началась! Вот кого не подпускала ты к острову! А Первак, добрая душа, самолично душегубов привёл…»

– Повернись, серденько. Не надо ничего говорить, знаю, что больно. Слова ни к чему…

Звенигласка подчинилась. Это сначала кажется, что в глаза покойнику глядеть страшно. Куда страшнее глядеть в живые, синие очи. Глядеть в живые, а видеть – мёртвые. Звенигласка божилась, что обиду и страх оставила на Большой земле, что в Гадючьем яре заново родилась и о былом позабыла. Врала. Не позабыла, а лишь затолкала ужас поглубже, чтоб никто не выкопал и не дознался. Но любое закопанное горе пробивается сквозь сухую корку безразличия и даёт ядовитые всходы.

Ирга увидела всё. Каждый миг. Каждый удар. Каждый толчок. Каждое дрянное слово. И смех. О, как они смеялись, измываясь над беззащитной напуганной девкой, как весело и хорошо им было!

Всё вокруг стало ярче и громче. Солнышко ещё не целиком поднялось над горизонтом, но комнату будто залило полуденным светом. Прерывистое дыхание Звенигласки и ровное – Васа – в кухне, быстрый стук маленького сердечка, скрежет точила о металл… Всё звучало одновременно и оглушительно. Шепотки дочерей старосты на другом конце дома, козье меканье в хлеву… и смех. Смех, доносящийся из пристройки, где устроились торгаши. Днём Ирга не всматривалась в них, зато теперь знала в лицо каждого. Знала так же хорошо, как Звенигласка. Никогда не сумела бы забыть. А они смеялись. Снова смеялись…

Ирга сказала тихо и зловеще:

– Жди.

Спустила ноги на пол, но Звенигласка вцепилась в пояс на Иргиной понёве.

– Не говори Васильку! Не надо, серденько! Он ведь так не оставит, он к ним пойдёт…

Вас. Василь. Василёк. Светлый и честный. Добрый. Не то что она, колдовка. Брат не останется в стороне, коли найдёт, кто обидел любимую. Не станет жаловаться старосте и помощников по селу собирать тоже не станет. Он пойдёт один. И умрёт.

Ирга иная. Ирга умела вести неравный бой.

– Не скажу, – пообещала она.

О том, что колдовка собиралась сделать, брату, да и вообще кому бы то ни было, говорить не след.

***

Их было четверо, хотя Ирга могла бы поклясться, что на Медячке видела пятерых. Впрочем только эти колдовке и требовались. Звенигласка помнила каждого, ощущала каждого до сих пор. Забрав чужую боль, колдовка сделала её собственной. Теперь она тоже знала каждого из четвёрки «купцов». Что они любят, как любят. До чего весело им было там, в лесу, на тёмной пахнущей пеплом поляне. До чего нравилось, что Звенигласка могла лишь просить и не умела себя защитить. Что же, теперь им попалась та, что за себя постоять может. Или… они попались ей.