– Мама!

Больно… Как же больно! Сотня ножей кожу сдирает заживо, не иначе!

– Мама!

Невмоготу терпеть! Невмоготу слушать! Пусть замолчит! Пусть, пусть, пусть… Покой и тишину в клочья рвали звуки: громкие, колючие, дурно пахнущие. Ирга рванулась, ожидая, что чёрная баюкающая пелена сменится ярким светом… и проснулась.

Чернота никуда не делась: предрассветный час тёмен, а в избе никто не зажёг лучины и не растопил печь. Беспокойно ворочалась Блажа в женском углу, по своему обыкновению, неслышно спал колдун. Ни храпа, ни вздоха не доносилось от него по ночам с тех самых пор, как Ирга начала жить со Змееловом под одной крышей, однако девка всегда нутром знала, на месте он али нет. На сей раз был на месте.

Рассветы на жабьем острове дивные! Василёк не пропускал ни одного, а вот Ирга, любящая поспать, редко встречала Дневное светило. Однако на сей раз тревога за Звенигласку и дурной сон пробудили её раньше нужного, и поворачиваться на другой бок девка не стала. Накинула что попалось под руку в темноте и вышла на воздух. Только присев на мокрые от росы ступени, поняла, что сослепу прихватила плащ Змеелова. От досады хотела скомкать его и зашвырнуть подальше, но ступеньки были всё так же мокры, а утренний стылый воздух забирался под одёжу. Девка зло запахнула полы балахона плотнее и в избу возвращаться не стала.

Спину погладило избяное тепло – кто-то неслышно приоткрыл дверь и глядел на рыжуху в щёлочку. Ирга не обернулась. Верно, то Змеелов проверяет, не убёгла ли куда. Ошиблась: спустя четыре удара сердца на крыльцо ступила Блажа. Взрослая тётка, а что дитя малое! Потёрла глаз кулаком, зевнула, не прикрывая рта от ляпуна – приставучего чумазого нечистика, приносящего с собою зубную хворь. Безумная вышла босая и накинуть чего-нито на плечи не догадалась, потому Ирга потеснилась и приподняла полог плаща.

– Садись.

Блажа послушалась, доверчиво прижалась к Иргиному боку.

– Что не спишь?

– Холодно.

Придумала тоже! В доме же лежит, на перине – дорогом подарке, что купил сын, пока был жив. Не на голом полу, не в лесу.

– Что в избе не осталась?

– Там колдун.

– Что с того?

– Он злой.

– И то верно, – не стала спорить Ирга.

То, что колдун зол, разглядел бы и слепец, на половину жабьего острова перед тем отойдя. А вот что сам злой, в то Ирга до последнего верить не желала. Однако же добрый человек от девичьей ласки не откажется, влюблённую дурёху не оттолкнёт…

Блажа прижалась теснее, почти скинув Иргу со ступени.

– Всё равно холодно!

– Тогда бегом в кровать, покуда жердяй в окно не заглянул да не проверил, кто не спит!

Хотелось припугнуть её, и Блажа в самом деле испугалась, вцепилась в плащ двумя руками.

– Там сны! Не пойду туда!

Редко Блажа подолгу и осмысленно болтала, и Ирга решила не неволить её. Пусть остаётся.

– Мне тоже дурной сон приснился. Про… – Рыжуха нахмурилась, вспоминая, – про землю. Кажется… Или болото… – Что именно в том сне было дурного, она не вспомнила и спросила: – А тебе?

Безумная вжалась лицом в Иргино плечо, и колдовка ощутила, как то намокает.

– Они, – прошептала Блажа. – Они. Мои ошибки. – Голос её вдруг утратил детскую плаксивость. Блажа уставилась на розовеющее небо в просветах соседних домов. – Сын… Муж…

Ирга закаменела, боясь вдохнуть. Неужели? По ладоням скользнуло тепло, как было, когда она лечила кузнеца. Что если душу вылечить так же легко, как и тело? Она накрыла напряжённые руки Блажи своими, тепло потекло к ним свободно, как родниковая вода.

– У каждого ошибки случаются…

– И каждый за них в ответе, – спокойно и тихо закончила Блажа.

Колдовство струилось по жилам кукушонка, собиралось на кончиках пальцев, но разбивалось, как вода о плотину, и падало на мокрые ступени угасающими искрами.

– Нет, – сказала Блажа. – Не колдуй.

Хотелось обнять её, уставшую, измученную виной, и Ирга обняла.

– Я помогу. Смогу помочь!

– Спасай тех, кого ещё можно спасти. А мне позволь забыться.

– Нельзя так! Я лечила Залаву, брата лечила, Буяна… Я сумею и тебя вернуть!

Безумная Блажа на миг прикрыла глаза, и первый робкий луч солнца коснулся её чела.

– К чему мне возвращаться? Уже и не к кому… Хочешь помочь, так помоги уйти в Тень. Ты, знаешь, ты никогда не бери любовь силой. Даже если сможешь, не бери. Я попыталась, и счастья ни Азару, ни себе не добыла. Сказать, что сделала?

– Я уже и так знаю…

– Знаешь. Такие, как ты, что не знают, то нутром чуят.

– Как я?

– Как ты, – кивнула Блажа. – И как матушка твоя. Даже если сказать не может, не может понять, но… чует.

Колдовку ровно обухом по затылку приложили.

– Что чует? Ты что-то о матушке знаешь?

Вот ведь! Сколько лет Ирга себе и помыслить лишний раз о матери-кукушке не позволяла, а на! Стоило слово лишнее обронить, и девка уже в самую голову Блаже забраться готова, чтобы больше вызнать!

Безумная прижала похолодевшую ладонь к колдовкиной щеке, нахмурилась: мысли становились тяжеловесны, ворочались всё медленнее, что жирные черви. Всходило солнце…

– Она добрая была. Пока…

Один удар сердца, второй. Вот сейчас, сейчас договорит!

– Пока? Пока что, тётка Блажа?

Но взгляд женщины подёрнулся поволокой безумия. Она хихикнула и отдёрнула руку, снова погладила Иргу по щеке и опять отдёрнула.

– Пока! Привет! Пока! – повторяла она. – Привет!

Ирга ухватилась за её ладонь, умоляюще позвала:

– Тётка Блажа! Пока что? Ответь, прошу тебя! Тётка Блажа!

Но соседки Блажи, что когда-то дружила с матерью кукушат, не стало. Лишь одинокая женщина, утонувшая в спасительном безумии.

***

Обыкновенно Гадючий яр поднимался задолго до рассвета. На первых лучах самый клёв, а до того бабам надобно собрать да накормить мужей-рыбаков. Потому, когда Ирга шла по деревне, та уже вовсю гудела. Лишь у дома старосты было непривычно тихо: вчерашний день и ночь Шулла гоняла дочерей и помощниц, чтобы помогали с роженицей. Теперь, справившись, все отсыпались. Бодрствовали лишь сам староста, не умеющий оставить дела без присмотра, и гости-купцы, устроившиеся, по приказу Первака, в пристройке. Места в ней хватало и для хозяйственной утвари, и для большого чана с водой, чтоб всякий раз до колодца не бегать. Нынче там же поместили лежаки для гостей. Ирга проскользнула мимо ужом, сама не зная, отчего, но не желая, чтобы торговцы её заметили.

Дом у Первака был богатый и большой, как и положено старосте, к тому ж, разделённый не занавесками на углы, как у простого люда, а на комнаты. Имелась в нём и комнатушка для девок-приживалок, и сени, размером со всю избу кукушат, и кухня. Туда Ирга перво-наперво и завернула: с кухни слышалось бормотание и скрежет металла.

– Доброго утра, хозяин, – негромко поздоровалась она со старостой и, подумав, низко поклонилась. Всё ж Первак принял её родню под крышу, обеспечил, чем надобно, и до сих пор не погнал. Тут не только поклона, тут праздничного растягая с рыбой не жалко. – Не помешала ли?

Первак кривиться или ещё как показывать недовольство не стал – не по его это было. Махнул, заходи, мол, и снова занялся делом. А дело у него было диковинное – староста точил доставшийся в наследство шляховский меч. Точил неумело, как обычно точат кухонные ножи, но старательно. Подле него, положив голову на скрещенные руки, прямо за столом, спал Василёк.

– Чего это ты, Первак, за меч взялся? – шёпотом удивилась Ирга. – Или туча на Гадючий яр наползает?

Тот пробормотал:

– Туча или облачко, то будет видно. А добрый меч ещё никому не мешал. Ты потише, кук… дочка, твои отдыхают – намаялись за ночь.

Первак кивнул на Василя, тот только всхрапнул. По-хорошему, помощь отца на родах нужна была всего меньше. Что требовалось, Василёк уже сделал, когда клали подарочек Тени, ныне же мог праздновать с друзьями, веселиться или же попросту выспаться – в последний раз перед тем, как принесут во двор младенца. Однако же отогнать Василька от Звенигласки, да в такое важное время, не сумел бы никто в целом мире. Потому, уставший и переволновавшийся, он ждал в кухне. Лёг бы и под дверью, и на голой земле, но кто-то сердобольный устроил его у печи, а на плечи накинул телогрею. Василёк притопывал во сне, словно убегая от кого, и сердце колдовки наполнилось нежностью. Вот так же он дёргался от кошмаров, когда мать оставила их. Брат с сестрой прижимались друг к дружке, падали в беспокойное забытьё и вскакивали, боясь остаться в одиночестве, едва кто-то отстранялся. С тех пор, как в их доме появилась Звенигласка, Василёк о кошмарах почти забыл, но минувшая ночь принесла тревогу, немудрено разволноваться. Ирга приблизилась и легонько прошлась пальцами по рыжим вихрам. Вас тут же встрепенулся, открыл глаза.