Яровчане, невесть когда успевшие стать если не друзьями, так хотя бы соседями, любопытно косились на него, посмеивались, но не останавливали и не стыдили. Ну идёт мужик по своим делам и идёт. Может, надобно ему именно босыми ногами по земле шлёпать, местные и сами обувкой до поздней осени пренебрегали. А что заместо рубахи тугая перевязь, так его это дело, колдуново. Может, так и надо. Дотошная старуха, соседка кукушат, оставила грядки и высунулась из калитки. Звали её Лаей, и Ирга отзывалась о бабке со смесью досады и нежности: вроде и в печёнках сидит, но своя, родная. Старуха не выказывала страха перед колдуном с самого его появления, и, день за днём, все заразились этим её беззлобным ехидством.

– Колдун, эй, колдун! Бледный, как мертвяк! – Смолчать Лая не смогла бы, умоляй её сама матушка жаба. Есть вещи, неподвластные даже богам. – Куды тащис-ся? Случилось что?

Колдун отмахнулся. Имейся силы, он ускорил бы шаг, но чего нет – того нет. Поэтому услышал и второй вопрос, в котором промелькнуло беспокойство:

– Может помочь чем?

Отвечать Змеелов не стал. Навряд хоть кто-то в Гадючьем яре мог ему помочь. А того единственного, кто мог, он просить хотел всего меньше.

Деревенская тропка становилась уже и мокрее. Колдун скользил на ней, неловко, непривычно опираясь на палку. Казалось, сам остров заставляет его повернуть назад: клонящееся к горизонту Дневное светило делало тени густыми и жуткими, просыпались болотные твари. По тропинке сновали змеи, и колдун уже не разбирал, ужи или ядовитые гадины. Наконец, тропинка сменилась мостками. Впереди был погост.

Чудное место – болото. Полное жизни, птичьего клёкота, разнотравья днём, ночью оно умирало. Да что там ночью! Стоило солнцу скрыться за облаками, болото окутывал мрак. И вот уже клёкот сменялся скрежетом догнивающих стволов, весёлое журчание родников – тошнотворной отрыжкой тухлой влаги, а на смену деловитым разговорам жаб приходила песня Безлюдья. Диво! Одно и то же болото, а будто разные миры…

Мостки проседали под босыми ступнями, и чёрная вонючая водица накрывала их саваном. Доски скрипели, грозя провалиться и навсегда похоронить колдуна: насытившись дождём после бури, болото разлилось, вспухло как чирий. Вот-вот рванёт, расплёскивая по округе вонючую гниль! Но Змеелов шёл вперёд. Признаться, он и под ноги-то не глядел, втайне надеясь, что сила, ему неподвластная, разверзнет твердь под ногами и поглотит одинокого ссутулившегося путника. И тогда не придётся вновь принимать решение. Такое же страшное, как тогда, в первый раз.

Погост был именно таким, каким колдун запомнил его. Тихий, обманчиво спокойный, манящий… Мягкий мох по обеим сторонам мостков медленно поднимался и опускался – дышал. Чёрные шипы голых деревьев, на ветвях которых испокон веков не выросло ни листика, пронзали тело болота, соединяя Людье с Безлюдьем.

– Ну здравствуй, – с кривой усмешкой произнёс колдун. – Здравствуй, и будь ты проклято.

В лесах, пещерах и болотах граница меж мирами всего тоньше. Но здесь, на жабьем острове, именующемся Гадючий яр, Безлюдье подошло к миру живых вплотную. Где, если не здесь, с ним говорить?

Колдун ступил в бархатистый мох, и тот заколыхался под ногами. Обломок метлы сослужил ещё службу: острым краем Змеелов начертал круг, отгораживаясь им от Людья. Первый – едва касаясь пушистого изумрудного покрывала. И произнёс:

– Как день сменяется ночью, как в воду стекает суша, как вместо лета приходит осень, так и я иду в Безлюдье, не оглядываясь.

Когда-то давно, когда у Змеелова не было ни имени, ни магии, он не знал заклятья. Оно было ему ни к чему – достало лишь отчаянного желания покинуть один мир и оказаться в другом. Теперь колдун получил силу и знания, вот только счастья они ему не принесли.

Второй круг он прочертил с нажимом, царапая зыбкую поверхность мха, и казалось, что там, внизу, вслед за костылём движется нечто. Живое… А впрочем, болото и было живым, как и сам остров.

– Не оглядываясь, не боясь, не закрывая очей. Иду в своём праве, иду, зная дорогу.

Третий раз был последним. Острый край вспорол мшистое покрывало, и из прорех потёк мертвенный зелёный свет. Безлюдье отозвалось.

– Иду туда и иду оттуда. Слово моё крепко, воля моя сильна.

Он выпрямился, отбросил палку и раскинул руки в стороны. Имейся у колдуна сердце, он считал бы время его ударами. Но сердца у колдуна не было.

Когда выбегает на неверный лёд заигравшийся ребёнок, когда неопытный возница выгоняет лошадей на едва подёрнувшееся белизной озеро, случается так: лёд проседает, неслышно, но осязаемо. Следом звучит треск. А после плеск воды и крик тонущего. Здесь же всё случилось иначе: ни треска, ни плеска, ни звука. Колдун стоял, недвижимый… а через мгновение провалился в чёрное чрево Безлюдья, именуемого на жабьем острове болотом.

***

Грудь пекло. Безлюдный воздух, густой и ядовитый, сам по себе не предназначен для людей, но колдуну пришлось ещё хуже: он очутился в воде. В прошлый раз он пробился к Безлюдью через лес, в лес оно его и вывело, нынче же окунуло в озеро. В насмешку?

Змеелов загребал руками и только радовался краем угасающего сознания, что не натянул сапоги – плыть было малость легче. Наконец чёрное озеро сменилось чёрным воздухом. Лишь зелёные огни, порхающие над водной гладью, указывали путь. Перевязь на груди и руках мешала двигаться, ожоги ныли, но колдун благодарил их за эту боль: если болит, стало быть, он ещё жив. Если можно назвать жизнью его существование.

Берег тоже был чёрным. Как и травы, и виднеющийся вдалеке лес, и небо. Он перевернулся на спину, тяжело вздымая грудь. Прорвался! А ведь до последнего не верил и, может, даже надеялся, что не сладит с заклятьем.

Изумрудные огни, так похожие на глаза Ирги с хитро вздёрнутыми уголками, поднимались от воды в небо, и там становились неотличимы от звёзд. Звёзд?!

Змеелов ажно сел, чтобы быть поближе к небу. Когда он попал сюда впервые, звёзд в Безлюдье не было. И тёплого ночного ветра, касающегося щёк, тоже. А ещё не журчал ручей и не квакали вдалеке лягушки. Безлюдье было мертво, как был мёртв и он сам, нынче же…

– Морок, – процедил колдун сквозь зубы. – Проклятый морок.

Поднялся и, боле не рассматривая подёрнувшееся синевой небо, побрёл к чаще. Остановился, приложил ладони ко рту и крикнул:

– Где ты? Отзовись!

Лес загудел, зашуршал тысячей крыльев неведомых существ, засмеялись колокольцами русалки. Но той, кого искал Змеелов, слышно не было.

Он брёл и брёл, и уже начинало казаться, что лез никогда не приблизится и не позволит чужаку войти. В отчаянии Змеелов рявкнул:

– Ты здесь, я знаю! Ты всегда одной ногой здесь! Покажись, ты… – Он прикусил язык, сдерживая неуместное ругательство. Просить ведь пришёл, а никак не угрожать. – Хозяйка Безлюдья! Покажись! – И тихо добавил: – Прошу тебя…

Тонкие и гибкие девичьи фигурки одна за одной отделились от громады леса, завели хоровод. Мертвянки. Те, кому не нашлось места в Тени, но и среди живых остаться не достало силы. Танцуя там, где миры просачиваются друг в друга, как плесень в избу, они заманивали случайных путников, околдовывали и жрали. Змеелова их танец не мог обмануть, однако кожа мертвянок сияла в лунном свете и… В лунном?!

Колдун запрокинул голову – в небе над ним в самом деле висело надкусанное Ночное светило. Серебристые лучи его отражались в росе на траве, до того казавшейся чёрной. Он бы ещё долго недоверчиво пялился то вверх, то вниз, но из раздумий Змеелова вырвал голосок. Звонкий, весёлый и маленько насмешливый.

– А разве у Людья есть хозяева?

Та, кого он искал, стояла позади. Всего меньше она походила на всесильную госпожу Безлюдья: баба как баба. Волосы цвета дубового корня, с ветвями и перьями, то ли застрявшими, то ли нарочно вплетёнными в косы; платье почти такое, какие носят в Срединных землях, разве что передник вышит не защитными символами, а диковинными рунами, значение которых было сокрыто даже от Змеелова. Но, если приглядеться, становилось видно, что руки у девки не простые, а будто бы наполовину птичьи, заместо ногтей когти, а глаза… Глаза были всего страшнее – звериные, жёлтые. Земля под ногами покачнулась, на миг Змеелов оторвал взгляд от той, что явилась ему, а когда снова поглядел, бабы не было. Развернулся – громада леса уже не темнела вдалеке, а стояла прямо перед ним. Нет, не перед! Сам колдун стоял посередь леса. Могучего, таинственного, молчаливого. Каждое дерево в нём было старше мира, каждый листок пережил многие поколения таких, как Змеелов. Колдун развернулся вдругорядь… Хозяйка стояла на месте как ни в чём не бывало и продолжала насмешничать: