– Есть, спрашиваю, хозяева у Людья?

– Нет, – процедил колдун.

– Тогда с чего быть хозяйке у Безлюдья? Я не владею им, лишь стерегу. И тебе то известно. А что одной ногой…

Она усмехнулась, тепло и грустно одновременно и, не смущаясь, задрала юбку. Одна нога ниже колена у Хозяйки была деревянная.

– В самом деле, одной ногой я всегда здесь, – сказала она. – Потому что за всё надо платить. Так зачем ты тут? Неужто силы, что я подарила, мало?

– Тебе ли не знать, чего та сила мне стоила. Так что уж чем-чем, а подарком звать её не моги.

Хозяйка легкомысленно пожала плечами:

– Цену не я назначала. Вини лишь самого себя.

– Только себя я и виню, – согласился колдун. И заговорил дальше размеренно, делая усилие, чтобы не сорваться на крик или рык. А хотелось! Ох, как хотелось! Ведь то, что воскрешал он в памяти, колдун надеялся навсегда похоронить. – Когда я потревожил Безлюдье в прошлый раз, я приполз к тебе на коленях. Мне нечего было дать взамен, нечем оплатить твою услугу, потому что я лишился всего, что имел. Но ты нашла, что забрать у меня. Сегодня я пришёл к тебе снова, и всё, чем могу заплатить, ты сама же мне и дала.

Хозяйка вскинула брови.

– Вот как, – задумчиво протянула она. – Я нашла?! Но говори, останавливать тебя не стану.

– Поэтому я не торгуюсь. Я прошу… Умоляю тебя о помощи. Забери всё колдовство, что я имею, забери жизнь. Но… – Змеелов осёкся и замолчал. Сверчки завели песнь, русалки очертили их хороводом и снова скрылись в чаще, рябая неясыть пролетела над головой Хозяйки, едва коснувшись её волос крылом, и села на ветвь нависшего над ними дуба. А Змеелов всё молчал, не умея подобрать слов. – Я отдал сердце Безлюдью. Оно больше не бьётся и не способно любить. Но, если бы я мог, я полюбил бы… её. И я отдам все те крохи, что у меня остались, целый век буду платить долг, но… исправь её.

– Исправить? – Хозяйка обошла Змеелова по кругу. Там, где её босые ноги с острыми звериными когтями касались травы, в воздух поднимались золотые искры. – А разве та, о ком ты говоришь, сломана, чтобы я её исправляла?

– Она убила человека. Нескольких людей. Тебе ли не знать, как сладок вкус крови…

– О том, сладок он или горек, ты получше меня судить можешь, – покачала головой Хозяйка. Жёлтые глаза её сверкнули недобро.

– Она не остановится! Раз убив, продолжит! Потому что…

– Потому что Асса не смогла? – перебила его Хозяйка. – Всех по ней судишь?

– Да! – Змеелов рванулся к женщине со звериными глазами, но тут же отшатнулся. – Помоги ей! Помоги, и я заплачу!

– Сам сказал: тебе платить нечем. Всё, что имеешь, тебе дало Безлюдье.

– Тогда прикажи – и я исполню твою волю! Слугой стану! Кого хочешь убью!

Хозяйка показала зубы: не улыбнулась – оскалилась. Скинув вязаный платок, она подняла руки кверху. Прямо сквозь кожу пробились чёрные перья, покрыли плечи до самых локтей. Грозна стала Хозяйка! Не насмешливая девка – грозная богиня! Стала той, кем была с самого начала.

– Чинят то, что сломано!

Голос её всего больше напоминал карканье ворона на погосте. Хозяйка взмахнула руками-крыльями, и земля снова покачнулась. Лес пропал, зато озеро, из которого выбрался Змеелов, подобралось к самым пяткам.

– Не Иргу тебе нужно спасать! Ох, не её…

Она снова взмахнула крыльями, и порыв ветра толкнул колдуна назад. Тот ухватился за воздух, бессильно закричал.

– Вернёшься, когда поймёшь! – услышал он на прощание. Но были ли это слова Хозяйки Безлюдья, или вспышка измученного разума, того Змеелов не ведал.

Брызги перемешались с зелёными огнями, небо и вода поменялись местами, в распахнутый рот хлынула вонючая болотная жижа. Безлюдье схлынуло, как прибой, вновь оставив колдуна и зияющей раной в груди, которую нечем было наполнить, кроме отчаяния.

***

Домой… Колдун сам себе подивился: когда это он стал мысленно называть облюбованную избу домом? Уж точно не тогда, когда велел занести внутрь тело покойника, и не тогда, когда прогнал прочь явившихся его бить селян. То и другое случалось с ним прежде, а вот ершистая и храбрая девка не выказывала желания жить с ним под одной крышей ни в одном из других селений, где Змеелов охотился.

Ирга… Она сделала чужую избу домом. Поладила с Безумной, протопила печь, вымела из углов сор и разобрала хлам, давненько напрашивающийся на костёр. А уж как хороши были блинцы и растягаи! Да что уж, просто воды из её рук принять – и то благо…

– Тьфу ты! – выругался Змеелов.

Как так вышло, что простая мысль снова привела его к меднокосой девке?!

Так или иначе, а домой он вернулся далеко за полночь. И немало порадовался, обнаружив, что окно тускло светилось лучиной: его ждали. Правда, едва заслышав, как скрипнула калитка, лягушонок задула огонёк и нырнула под одеяло – обижалась. И правильно, в сущности, делала.

Обыкновенно Ирга дожидалась его у окна. Вязала, шила или занималась какой мелкой работой по дому. Тихонько, чтобы не разбудить безумную Блажу. Но на сей раз рыжуха лежала, повернувшись носом к стене, и тихонько посапывала. Женскую половину, принадлежащую безумной хозяйке дома, она так и не заняла – спала на широкой лавке подле печи. Колдун же забрал себе мужскую половину и кровать, прежде принадлежавшую Костылю. Он кинул взгляд на эту кровать… А потом вдруг снова перевёл его на Иргу. Она лежала, тесно прижавшись к стене, и казалось, что на ложе слишком много места для неё одной. Змеелов прикусил щёку.

"Размечтался!" – мысленно усмехнулся он.

Твёрдо прошёл мимо, а потом взял и вернулся к постели колдовки. Лёг рядом, обняв её всем телом.

Вот сейчас как рассмеётся ему в лицо. Седой дурак!

Девка вроде напряглась… Но продолжила прикидываться. Спит, дескать.

Осмелев, он положил руку ей на пояс поверх одеяла. Выждал несколько мгновений и потянул ткань. Рубаха Ирги задралась до середины бедра. Ну как устоять?! Едва касаясь, он провёл ладонью от её колена вверх. Теперь точно не выдержит и выдаст себя, погонит наглеца прочь. Её лёгкое дыхание затихло, а после возобновилось, но иначе. Теперь колдовка дышала глубоко и осторожно. Змеелов знал, когда девки так дышат. Знал, и уже ни за что не смог бы остановиться.

Он прижался к ней теснее. Гибкое тело, податливое, целиком в его власти. Пока она притворялась спящей, она не спорила, на кололась, не давала ему отпор. И он давал ей прикидываться, а себе позволял сладкое безволие. Ладонь скользнула под рубаху, губы прильнули к шее чуть ниже уха. От колдовки пахло лесом и сыростью.

Он коснулся её. Так невесомо, что можно было обмануться и представить, будто не гибкие пальцы, а сквозняк рисует диковинный узор. Она пахла желанием. Невыносимым, болезненным, мучительным. Она пахла его желанием, а он пытал сам себя, не позволяя ему воплотиться.

Он придавил её к стене: попалась, колдовка! Не вырвешься! И вместе с тем понимал, что в ловушке оказалась вовсе не девка. Он злился на неё, хотел наказать за то, что сам себя скрутил по рукам и ногам, и мучал её как умел – томил сладкой пыткой, заставлял признать поражение.

– Ох!

Она хотела повернуться, но он не пустил.

– Дай…

Змеелов издевательски ухмыльнулся:

– Что?

Она завозилась, то ли избегая его ласк, то ли, напротив, силясь вернуть былой напор.

– Пусти! – зло потребовала Ирга.

Попалась! Теперь-то он знал, чего хочет колдовка, и намерен был сделать всё наоборот. Она попыталась оттолкнуть его, и тогда Змеелов заломил ей руку, самую малость, чтобы не дёргалась, и коленом заставил развести бёдра.

– Пусти немедля!

– Ш-ш-ш, лягушонок, – горячо прошептал он, – весь дом перебудишь.

– Выпусти меня! – потребовала она снова, но уже тише. Ну как Блажа в самом деле проснётся и помешает им? К чему лукавить? Не хотели этого ни Змеелов, ни Ирга.

– Ещё звук, и говорить мы с тобой будем иначе, – пригрозил он, возвращая ладонь туда, где, сказать по правде, колдовка всего больше желала её ощутить.