Я развернулась и вышла на свежий утренний воздух. Потянула себя за волосы. Походила взад-вперед и подумала. Я передала Селука тому светловолосому человеку в плаще, жевавшему мармелад. Мой ребенок был у него. Он как член ордена должен быть здесь. Я переверну весь этот храм, если потребуется!

Либо Хизр Хаз солгал, либо его люди неверны. Но в таком случае, куда еще эти слуги ордена доставили Мансура и моего сына? Точно не во дворец.

Обернувшись, я увидела, что Хизр Хаз откинул капюшон, и его седые волосы раздувает ветер.

– Вы назвали его отцом, – сказал он.

– Кого?

– Святого Хисти. Вы назвали его отцом. Полагаю, случайно сорвалось с языка?

Неужели? Как глупо с моей стороны.

– Что с того? Можно сказать, он отец всей нашей вере.

Хизр Хаз покачал головой:

– Так и есть, но никто его так не зовет, кроме тех заблудших, кто уже на пути в адское пламя.

Мне хотелось размозжить его голову о каменную арку.

– Мой сын в опасности, а вы караете меня за случайное слово?

– Случайное слово часто выдает правду. Кярс знает, что вы следуете по Пути потомков?

– Чтоб ты заледенел в аду.

Я плюнула ему под ноги.

Когда я развернулась и пошла прочь, он сказал:

– Интересно, что еще ты скрываешь?

Я ушла на женскую половину храма, чтобы хоть немного побыть одной. Села на ковер возле усыпальницы, обнесенной проволочной решеткой. Я закрыла глаза, ожидая успокоения от прохлады ветерка, дующего с купола цвета листвы. Но не помогало. Ничто не могло успокоить ярость моего стучащего сердца.

Как ничто не могло и остановить слезы. Я закрыла лицо, но они текли по губам, и я чувствовала соленый вкус горя. Я вернула сына. Я держала его, целовала, ощущала биение его сердца. Как могло случиться такое? Он остался там, за мостом, за мостом того проклятого святого!

Какой бы я ни была сильной, но никогда не могла этому помешать. Я видела, как орда Селуков утопила моих дочерей, внучек и правнучек. Моего сына, его сына и сына его сына задушили. Трех из Двенадцати предводителей Потомков – и я ничего не могла для них сделать.

Почему я выжила? Потому что я была птицей, следящей с верхушки дерева. После того как цикл кончился, отец Хисти перенес меня в это время и в это место, чтобы возродить наш род. Все зависело от меня, но я никогда, никогда не справлялась.

По ковру прошуршали шаги. Обернувшись, я увидела ту девушку – Сафию, а вернее, Сади, утирающую глаза. Она выглядела такой же сумрачной, села посреди комнаты и смотрела на гробницу. Ее губы оставались неподвижными, она не молилась.

Хизр Хаз спрашивал, что я скрываю. Что ж, приятно знать, что я не одна такая. Я приблизилась к Сади, и она сглотнула при виде меня, словно проглотила кожаный мяч.

– Что ты делала прошлой ночью? – спросила я.

Она прикрыла ладонью рот и зевнула.

– Охраняла мост. Кроме этого мы мало что могли сделать.

Как дочь шаха Мурада стала так искусна в стрельбе из лука? Женщины из рода Селуков в Аланье воевать не учились. Аланийцы любили изображать сирмян воинственными – если даже принцессы у них были воительницами, это наверняка правда. Селуки Аланьи приняли путь и веру святых правителей, которых они покорили, а в Сирме Селуки, похоже, больше склонялись к традициям Пустоши.

– Ты не видела… – Я замялась. – Ты не видела старика с ребенком на руках?

Она подняла бровь, потом покачала головой.

Почему она здесь? Почему не со своей семьей? Разве она не понимает, как драгоценно каждое мгновение, проведенное с родными? С матерью и отцом, с братьями и сестрами, с дочерями и сыновьями? Только родная кровь имеет значение. Только кровь.

Я всхлипнула, глядя в ее ласковые глаза цвета закатного солнца. Кажется, я заразила ее печалью – у нее увлажнились глаза.

– Что случилось? – спросила она.

Я закрыла заплаканное лицо и покачала головой:

– Не утруждай себя… моими печалями, дорогая.

– Я слышала, что Мансур захватил твоего сына. Я была бы рада помочь.

– Почему? Зачем тебе мне помогать?

Девушка тяжело вздохнула:

– Я видела так много смертей. Видела саму смерть. Я думала, что, помогая отцу твоего сына, смогу помочь и спасению Аланьи… что бы ни происходило там… в Сирме, где сражался мой отец.

Она хотела поделиться своей мудростью, не выдав при этом себя. Она шла по грани, но пусть, не стану мешать.

– Я была бы горда иметь такую… сестру. – Я чуть не сказала «дочь». – Женщины йотридов вооружены луками, но эти йотриды… в них нет ничего доброго. – Они напоминали мне о Селуке и его орде. – Они грубые и жестокие. Ты же, кажется, обладаешь всеми достоинствами.

Если бы я владела луком, как эта девушка, то, возможно, убила бы Селука и предотвратила тот страшный поворот истории.

– Нет, я не такая, – сказала она. – Я труслива. Я всегда делаю то, что легче. Убегаю прочь.

Может быть, она бежала от своей семьи? Не потому ли оказалась так далеко от дома?

– Я предпочитаю сражаться в чужих битвах, потому что собственные так меня страшат.

Я утерла слезы.

– Ты знаешь историю Сафии, в честь которой ты названа, дочери отц… святого Хисти?

Моей прапрапрапрапрабабки.

Сади покачала головой:

– Я понятия не имела, что ношу имя его дочери.

Разумеется. Ведь последователи святых вели себя так, словно его детей никогда и на свете не было – от стыда за то, что убили всех нас.

– Когда Сафии было двенадцать лет, ее забрал.

Я указала на гробницу.

– Святой Джамшид? – подняла брови Сади.

Я кивнула:

– Джамшид хотел прекратить размолвку между ним и семьей его учителя Хисти. Как лучший из его учеников, он считал себя наследником, и я думаю, что действительно в это верил, ведь у Хисти не было сыновей, только дочери. Поэтому, не спрашивая позволения, Джамшид взял в жены любимую дочь своего учителя. Таким образом, его дети имели бы кровь Хисти, и раздор прекратился бы.

Сади пожала плечами:

– Звучит разумно… вроде бы… но ведь он похитил ее… так что, может, и нет.

– Сафия уже была обещана двоюродному брату, и тот поклялся спасти ее.

– Двоюродные? Да, мне знакомы такие чувства.

Мне нравилось, что ее увлек мой рассказ, но я только его начала.

– Было поднято войско, и должна была состояться битва за двенадцатилетнюю девочку, в ней решалось и будущее самой веры.

– Да, – сказала она. – Кажется, я что-то помню об этой битве. Хотя меня учили, что это Джамшид боролся за сохранение веры. Сражался с еретиками, которые манипулировали семьей святого Хисти и стремились разделить верующих в Лат.

Ну конечно, они сказали бы именно эту ложь. По правде говоря, это Джамшид своей алчностью расколол веру.

– Так или иначе, все мы знаем, что Джамшид победил. В этом нет сомнений. Но он не получил того, что хотел. Сафия благодаря своей хитрости сбежала и отправилась в горы Вограс, где вышла замуж и основала великое племя. Они стали известны как Потомки.

Сади тронула подбородок:

– Хм, Потомки. Несколько племен забадаров в Сирме все еще следуют их пути.

– В самом деле? И тамошние Селуки позволяют?

Она кивнула:

– В Костане у них есть и свои шейхи, и храмы. Но они не называют их храмами – они зовут их вратами, мне кажется. Но… не стану преувеличивать… их последователей очень мало.

Те, кто сегодня называет себя последователем Пути потомков, уподобились отблеску давно потухшего пламени. Они едва знают, во что верят, и называют свои храмы вратами, поскольку воображают, что, войдя в них, проходят через ворота к Двенадцатому предводителю, моему правнуку, который, как они считают, вернется, чтобы спасти землю от Великого ужаса.

Какая чушь. Его задушили. Одна я выжила в той бойне. Я и мой сын Селук спасли бы их, объединив восток под властью единого падишаха с кровью отца Хисти, как тому и суждено было произойти.

Но я не могла их винить за то, что они сочиняют ложь, чтобы иметь надежду. По крайней мере, они пытались идти по истинному пути в отличие от последователей святых.