Сумрак нахмурился, осмысливая сказанное.

– Понимаю. Но… тебе, наверное, было очень одиноко.

Удивительно, как быстро Сумрак это понял. Тот, кто вырос в дружном дворе, под защитой могучей правящей королевы, которая сразилась с целой стаей Сквернов и убила прародительницу, чтобы вызволить последних отпрысков своего погибшего консорта. Впрочем, молодой консорт, наверное, понимал, что его жизнь могла сложиться совсем по-другому.

Все еще размышляя, Сумрак сказал:

– Мне бы хотелось разок улететь из двора и посмотреть на Авентеру. Воины рассказывали мне о том месте, и оно кажется мне очень необычным. Но если земные обитатели будут меня бояться, то я не хочу с ними встречаться.

– Авентера. – Лун прежде не слышал названия, но догадался, о чем речь. – Это тот земной город, куда летала Селадонна?

– Да. – Сумрак зевнул, поднялся на ноги и сунул книгу под мышку. – Мне стоит вернуться к себе. – Он помедлил, смущенный и неуверенный, похожий на самого обыкновенного юного раксура. – Мы можем как-нибудь поговорить еще?

Лун заколебался, но с удивлением понял, что совсем не против.

– Да.

Сумрак кивнул и ушел.

Лун дождался, когда его шаги стихнут, а затем вернулся по коридору в свою опочивальню. Утес не сдвинулся с места, и Лун лег рядом с ним. На шерсти все еще оставался отпечаток его тела, хотя все тепло уже улетучилось. Праотец молчал, и Лун, немного подождав, спросил:

– Ты все слышал?

– Да. – Утес снова замолк. Время шло, и Лун уже решил, что он больше ничего не скажет. Но затем праотец прибавил: – Не знаю, как бы я сам поступил, если бы оказался на их месте. Дети могли вырасти не такими, как мы, и тогда все сложилось бы совсем дурно.

Удивительно, что Опаловая Ночь и Малахита решили воспитать детей-полукровок, а не убить их. Лун гадал, сколькие дворы поступили бы так же. Наверное, многие раксура решили бы, что милосерднее убить полукровок. Лун и сам бы так считал, если бы не встретил Лозу и Сумрака.

Да, тяжело убить дитя, почти неотличимое от маленького раксура, но еще тяжелее смотреть, как это дитя превращается в чудовище. И все же в Опаловой Ночи рискнули. Может быть, Малахита увидела в них еще один способ победить Сквернов. Решила воспитать полукровок среди раксура и показать, что их кровь сильнее.

– То есть ты думаешь, что они поступили правильно?

Утес перевернулся на другой бок, явно не желая продолжать разговор.

– Я думаю, что им повезло.

Лун проснулся на рассвете, когда рядом зашевелился Утес. Гнедая и еще двое арборов, похоже, подслушивали и ждали, когда консорты встанут, потому что они тут же принесли им чайник и кастрюльку для чая. Гнедая задержалась, видимо, желая что-то сказать, но ушла, когда Утес одарил ее недовольным прищуром.

Лун взял плитку спрессованного чая и деревянную палочку, чтобы соскрести чай в кастрюльку.

– Ты чего такой сердитый?

– Терпеть не могу, когда арборы суют носы куда не надо. – Утес отобрал у Луна плитку с палочкой и отодвинул кастрюльку подальше. Он был очень привередлив и готовил свой чай сам.

– Разве арборы в Тумане Индиго этого не делают? – Лун, похоже, общался с какими-то другими арборами.

Утес недоверчиво понюхал чай, затем отложил плитку в сторону и достал из походного мешка свою.

– С родными все по-другому.

Лун подождал, пока Утес не выпьет первую чашку, и лишь затем сказал:

– Я хочу остаться. Хочу узнать, как Опаловая Ночь разберется со Сквернами и тем земным городом.

Утес раздраженно зашипел и со злостью опустил чашку. Она была из тонкой голубой керамики, украшенная серебристо-серыми и темно-зелеными полосками, которые сплетались в такой сложный узор, что арборы из Тумана Индиго удавились бы от зависти.

– А Нефрите, когда она сюда прилетит, ты сам это скажешь?

Еще вчера Лун думал о прилете Нефриты то же, что и о легендах хасси о сотворении мира – ему хотелось верить, но не получалось. Даже теперь, зная, что она все-таки прилетит, Лун не мог рассуждать об этом трезво. Он не ответил, и Утес продолжил:

– И представь, что я не смогу вытащить тебя сейчас. Неужели ты думаешь, что твоя чокнутая мамаша просто так отдаст тебя Нефрите? После того как приволокла сюда с другого конца Пределов?

Когда Утес сказал «мамаша», Лун первым делом подумал о Скорби, а не о Малахите, поэтому ответил не сразу.

– У нее нет причин держать меня здесь.

Позади раздался женский голос:

– Неужели ты совсем не хочешь нас узнать?

Лун резко обернулся. В проходе стояла Селадонна. Он не заметил, как та вошла, но Утес-то наверняка ее видел. Лун разозлился на себя за то, что его застали врасплох, на Селадонну за то, что она вообще существует, на Утеса, и сказал:

– Нет, не хочу. А должен?

Селадонна шагнула вперед, ее шипы поднялись и опустились от волнения.

– Мы – твоя родня. Мы в ответе за тебя…

Лун рывком поднялся на ноги.

– Вы бросили меня помирать в лесу. Вот за что вы в ответе.

– Я этого не делала, я тебя не бросала! Я сама была еще птенцом, хоть ты этого и не помнишь. – Шипы Селадонны встопорщились, дрожа от гнева. – Я потеряла тебя, наших братьев и сестру, друзей из яслей, нашего отца, Выверта и Лепестка – учителей, которые о нас заботились, – и почти всех, кого знала. – Она отвернулась, гневно хлеща хвостом из стороны в сторону. – И вернуть смогла только тебя.

– Поздно, – огрызнулся Лун. Он понимал, что несправедлив к ней, но смесь гнева и боли не давала ему признать это. – Я больше не тот птенец и не смогу снова стать им.

– Я и не жду от тебя этого! – Она резко повернулась к нему, обнажив клыки. Они несколько секунд сверлили друг друга взглядами, затем Селадонна сделала глубокий вдох, заставила себя уложить шипы и успокоиться. – Я знаю, что ты теперь другой. – Затем она неохотно прибавила: – Неужели ты так сильно нас ненавидишь?

– Вовсе нет, – сказал Лун, хотя на самом деле не знал, так ли это. – Я просто не знаю, зачем вы притащили меня сюда.

Она с досадой зашипела.

– Затем, что ты – один из нас.

– Для этого тоже уже слишком поздно.

Она продолжала смотреть на него. Наконец остатки гнева покинули Селадонну, и ее шипы безвольно опустились. Она сказала:

– Малахита желает тебя видеть. – Затем она повернула голову к Утесу. – И праотца тоже.

Утес поставил чашку на пол.

– Хорошо.

Селадонна отвела их в королевский чертог, где они ругались прошлым вечером. Лун предположил, что этот зал принадлежал роду Малахиты, а у Ониксы и ее дочерей был свой, который располагался как можно дальше от этого.

Днем из колодца, который вздымался высоко над ними, падали столпы света, озарявшие резные рельефы, что тянулись по стене. Малахита уже ждала их. Вместе с несколькими арборами, среди которых были Лоза и Гнедая, она сидела у чаши очага. Еще здесь присутствовала Высота, несколько других старших воительниц и, как ни странно, Сумрак. Молодой консорт единственный улыбнулся Луну, когда тот вошел.

Лун сразу понял, что прием пройдет по всем правилам: арборы и воины были одеты в лучшие шелковистые одеяния; у очага стоял чайный сервиз, к которому никто, скорее всего, не прикоснется; а коврики с подушками были разложены на полу определенным образом. Вот только Лун не знал, что это значит и чего ему теперь ждать. «Ты мог бы спросить Селадонну, – сказал он сам себе, – если бы не орал на нее все утро».

Селадонна заняла место рядом с Малахитой, а Лун и Утес сели напротив королев. Консорта, который мог бы принадлежать Малахите, в зале не было. Похоже, после гибели отца Луна она не захотела никого принять.

Малахита первая нарушила молчание, обратившись к Утесу:

– Ты все еще собираешься рассказать другим дворам о наших полукровках?

Сумрак вздрогнул от неожиданности и взволнованно перевел взгляд с Малахиты на Утеса.

Праотец, ничуть не смутившись, сказал:

– А я должен был передумать?