За прошедший месяц Агнея много раз вспоминала Ермолая, но так и не решила, надо ли его бояться. О том, что он приходил, она не сказала ни единой душе: отец хранил тайну Еразмова выкормыша, а Агнея, хоть и была в добрую пору девкой общительной и приветливой, привыкла не болтать лишнего о делах родителей.

На приглашение гость отозвался не сразу: из тишины и мрака отчетливо веяло настороженной нерешительностью.

– Заходи, холодно! – поторопила его Агнея. – Ну что ты мнешься?

– Там ты… одна?

– Одна я.

– Тут было много людей.

– Само собой, много, сороковины же. Все село перебывало. Но теперь все уж по домам разошлись.

– Что такое… сороки вины? Сороки в чем провинились?

– Сороковины! – сквозь беспокойный смех пояснила Агнея. – Сорок дней батюшке… Ну, поминали его… сорок дней, как преставился.

– Что?

– Да что же ты за болван такой мне навязался! Сорок дней назад, как батюшка умер!

– Мой старец тоже умер.

– О господи! Еразм умер! Да зайдешь ты или нет? Не бойся, я тебя не съем! – в отчаянии добавила Агнея.

Из темноты послышалось хмыканье, а вслед за ним показался и сам Ермолай.

– Коли так… По множеству милости твоей, войду в дом твой, поклонюсь святому храму твоему.

Агнея не поняла, при чем тут храм – не в церковь же его зовут, но уловила согласие и с облегчением отошла от двери подальше. Только когда она была уже в избе, гость осмелился просунуть голову в сени. Принюхался, огляделся, осторожно шагнул через порог.

– Закрой дверь! – крикнула она, отступая дальше. – Не студи избу!

Агнея была уже возле печи, когда Ермолай вошел из сеней – так же настороженно, зорко оглядываясь и принюхиваясь.

– Никого нет, – заверила она. – Чего ты боишься?

Хотя понимала чего: едва ли он много бывал в чужих домах. Судя по тому, что слышал Ильян, Ермолай ни разу в жизни не выбирался из леса к людям. Для него войти сюда – подвиг, как ей, Агнее, ступить на темный свет.

Наконец Ермолай вошел, затворил за собой дверь и застыл возле нее. Дальше Агнея его и не приглашала: понимала, что не пойдет.

Взгляд Ермолая остановился на столе, где еще стояли блюда с блинами, кашей и киселем.

– Еще кто-то придет?

Уши у него дрогнули, словно ловя звуки шагов.

– Только сами родители.

– Ты же сказала, они умерли? – Взгляд Ермолая стал жестким, словно он заподозрил ловушку.

– С дороги заглянут. Как кто умрет, три дня душа в своем доме остается, до девяти дней – во дворе, до сорока – в белом свете, только незримо. Батюшке нынче был сороковой день. В последний раз он с белым светом прощается, уходит в дороженьку безвозвратную. Вот. – Агнея взяла со стола большую глиняную миску, сняла с нее полотенце и осторожно приблизилась к Ермолаю. – Угощайся, помяни батюшку.

Ермолай с удивлением уставился на пироги в миске. Принюхался. Кончик носа у него немного дергался. Черты его лица Агнея плохо видела в полутьме, глаза в глубоких глазницах казались налиты мраком. Агнею пробрала дрожь: не то чтобы от страха, но от самого ощущения, что рядом с ней, рукой достать, стоит… не совсем человек. Да еще к тому же молодой парень, ее ровесник, кровь играет в каждой жилке. Агнея не могла бы сказать, как именно чувствует его нечеловеческую природу, но ощущение было таким же ясным, как свет или звук. Он явился с той самой грани… в эти самые дни… Это не могло быть случайностью, но как истолковать его появление? Не унесет ли этот волк и ее за грань темного света? Туда, куда ушли родные, а она задержалась…

Никогда раньше Агнея не встречала настоящих оборотней, но слышала о них немало. Оборотни бывают трех родов. Первые – невольные, это обычные люди, которых чужая злая воля обернула зверями. Вторые – выученные: это колдуны, которые нарочно обучаются перемене личины. Третьи – прирожденные. Мало известно, отчего такие получаются, видно, по грехам родителей или из-за нарушения заветов. Первые почти совсем безвредны и сами жаждут снова стать людьми. Вторые – опасны, они ведь обзаводятся звериными зубами как раз для того, чтобы кусать. О третьих известно мало. Перед Агнеей стоял оборотень как раз третьего рода, и она не знала, чего от него ждать. Но ведь Ильян встречался с ним несколько лет и опасным не считал. Но то было на заимке Еразма, а при своем наставнике Ермолай уж наверное был смирным.

Постой, ведь он сейчас сказал, что Еразм умер?

– Что это? – Ермолай кивнул на миску пирогов, но по голосу было слышно, что заинтересовался. – На вид вроде камни, а пахнет хорошо. Съедобно.

– Какие камни, ты что? С чего я тебя камнями угощать буду? Это поминальные пироги по батюшке и матушке моим.

– Пи… роги? – Ермолай вопросительно взглянул на нее. – Чьи роги? Ни у какого зверя я таких не видал. Все роги грешных сломлю, и вознесется рог праведнаго…

– Да не роги! – Агнея растерялась. – Снаружи хлеб… Хлеб ты хоть знаешь?

– Ну еще бы! – ответил Ермолай, и Агнея подумала, что зря сочла его по уму малым ребенком. – «Хлеб наш насущный дай нам на сей день»[158], «Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который я дам, есть плоть моя, которую я отдам за жизнь мира»[159]… И еще другое знаю.

Агнея слушала, от изумления приоткрыв рот.

– Откуда ты это все… Как наш поп, отец Памфил в церкви, говоришь.

– Еразмушка меня учил Писанию всякий день. Я и читать умею. – Ермолай не хвастался, а говорил как бы о необходимых вещах.

– Читать? – Во всем Милове читать умели только поп и дьякон, а тут пожалуйте, оборотень из леса! – У него там есть Писание? В лесу?

– И Евангелие, и Апостол, из старого своего Спасского монастыря принес. Псалтири нет, но он ее всю на память знает, да и я затвердил. Не все, но многое.

– Псалтирь… на память… И Евангелие… – Агнея вздохнула. У нее не укладывалось в голове, что можно знать наизусть Писание, но путать пироги с рогами. – Сам-то хлеб ты знаешь?

Ермолай несколько смутился, глянул мимо нее на стол:

– Да. Вон он. Половина ковриги. Правильно?

– Старец пек хлеб?

– Редко. Лепешки только. У нас мука из камыша да рогоза, чтобы из нее печь, деревенской муки надобно добавить. Дядька Ильян иной раз хлеб приносил. Тот вкуснее был.

– Да уж конечно!

Агнея сглотнула. Тянуло смеяться и плакать над этим существом, что помнило Писание не хуже отца Памфила, но куда лучше знало речения о хлебе, чем сам хлеб.

– А про пироги там, стало быть, нету? В Писании. Зато вот они есть. – Агнея снова сунула Ермолаю миску. – Ты отца знал, тебе тоже надо его помянуть.

– Поминают не так. – Ермолай взглянул на нее поверх миски. – Поминать надо так: со святыми упокой, Христе, душу раба твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь безконечная. Во блаженом успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу твоему Ильяну и сотвори ему вечную память…

Дочитав, Ермолай нашел глазами икону Параскевы на дальней стене и перекрестился так ловко, как не всякий житель Милова сумел бы.

– Старец мой каждую субботу молился за упокой и меня еще когда научил, – ответил он, поймав изумленный взгляд Агнеи. – Я еще щенком был. Вот так надо поминать. Хочешь, тебя научу.

– Молитвой поминать – это хорошо, но и пирогами тоже поминают. Ты молитвой батюшку помянул, теперь пирогом помяни – будет ладно.

– Верно, что так надо? – Ермолай взглянул на нее с сомнением. – Ты уверена?

– Уверена. Вот те крест.

Ермолай осторожно взял один пирог, осмотрел со всех сторон, обнюхал. Куснул с краешку, пожевал, потом откусил уже смелее.

– Вкусно. Это там что внутри? Вроде птица какая?

– Курица. Там еще рыбные есть, и капустные.

– Ку… что пусто? Внутри пусто?

– Капустные. Ты разве туговат на ухо? Молодой ведь еще.

– Я хорошо слышу. Но что это – ку-пуста? Почему она пуста?

– Ты смеешься? Это капуста, на огороде растет! Щи из нее варят.