Сегодня был день торга, и за жердевыми загородками стояла, ходила, лежала всякая скотина, приведенная на продажу из окрестных сел. Коровы, быки, волы, лошади, овцы, козы и свиньи бродили по загонам, жевали подброшенное им сено. Мужики-продавцы собирались кучками по углам загонов, толковали о своем, одним глазом приглядывали за скотиной, другим – за возможными покупателями, ходившими вдоль загородок. Заметив важного боярина – кормильца молодых князей знали по всей земле Плечеевской, – мужики бросали разговоры и устремлялись навстречу. Спрашивали, чего господин желает, показывали телок и кобылиц, расхваливали их, как невест на выданье. Боярыня Лексана присматривалась почти так же внимательно, как если бы и впрямь выбирала жениха или невесту для кого-то из потомства. Коровы и быки с широко раскинутыми в стороны почти прямыми рогами, жеребцы и молодые кобылы – никто не казался достойным составить свадебный дар для молодого князя.

Они дошли уже до крайних загонов, откуда был виден бор, и Иерофей хмурился. До Романовой свадьбы три недели, если сейчас ничего не выбрать, то когда же? Ни хороших женских уборов, ни посуды в один день не изготовят. Вдруг Лексана тронула его за рукав и показала:

– Смотри-ка.

– О! – одобрительно воскликнул Иерофей и вместе с боярыней подошел поближе.

В крайнем загоне неспешно жевала сено телка красной масти: сразу бросалась в глаза лоснящаяся коричневато-рыжая шерсть на боках. Вся ровного окраса, без единого пятна, хорошо откормленная. Вот телка подняла морду и взглянула на людей: яркие блестящие глаза смотрели спокойно и внимательно. Не пугаясь, телка немного посмотрела на них и снова принялась за сено. Стоящие торчком уши бойко отгоняли мух. Некоторое время боярин с женой наблюдали, как телка ест, потом Иерофей огляделся:

– Это чья ж такая красотка?

– Эта телочка моя, господин! – Ему поклонился стоявший у загона мужик, опрятно одетый, внешности обыкновенной: среднего роста, щуплый, рыжеватый, с мелкими чертами лица и добродушно-лукавыми желтовато-серыми глазами. – И хозяин – тоже я. Желаешь посмотреть?

– Показывай.

Мужик открыл загон и с поклоном пропустил боярскую чету внутрь. Боярыня Лексана опытным глазом обследовала телку: темные глаза и черный нос чистые, дышит без хрипов и кашля. Потрогала влажную морду, осмотрела рот, чтобы не текли слюни и телка хорошо жевала, погладила и пощупала гладкую шкуру, потом велела:

– Поводи ее.

– Давай, пошла! – велел мужик телке и двинулся через загон.

Без всякой веревки телка послушно пошла за ним, туда и обратно.

– Ох ты! Будто все понимает!

Боярыня Лексана отмечала, следя за телушкой: ступает ровно, на все четыре ноги, спину держит прямо, голову высоко.

– Прямо не телка, а невеста! – восхитилась Лексана. – Сколько ей?

– Вот на Успение как раз второй год.

– С быком не была?

– Не была, господин.

Иерофей еще раз переглянулся с женой.

– Почем просишь?

Запросил хозяин недешево, но и скотина того стоила: проси он мало, был бы какой подвох. Искать лучше было нечего: протянешь, и эту уведут. А дать надо, сколько запрошено: если обидеть продавца уплатой, он пожалеет о сделке, и скотина не приживется.

Сошлись на семи «змеиных головках»[79] и двух стеклянных бусинах-«глазках».

– Ты кто такой? – спросил Иерофей, пока взятый с собой ключник Иван отсчитывал куны. – Откуда явился?

– Из Приветова я, а звать меня Егратко Косач.

Увязав куны в льняной лоскут и спрятав за пазуху, Егратко тщательно очистил гладкую шкуру телки, чтобы к ней не пристала ни одна травинка: иначе со скотиной счастье дом покинет.

– Ступай, господин, она сама за тобой пойдет.

– Да как же – она собака, что ли? – засмеялся Иерофей.

– А вот увидишь! – Егратко подмигнул.

– Ну, идем, красотка! – Иерофей знаком пригласил телку за собой и пошел вдоль загонов.

Оглянулся: телка невозмутимо шла за ним, а за ней следовала смеющаяся Лексана и изумленная челядь.

– Ну и чудо! Все понимает! Даже жалко…

Боярыня Лексана осеклась: жаль будет расставаться, но и приятно такое чудо молодому князю с княгиней поднести.

Так они пришли через посад и Нижний город обратно в детинец. Много скотины на боярском дворе не держали – главное стадо жило в селе, – и на эти дни телку устроили в небольшом хлеву, где стояла дойная корова. Боярыня Лексана сама хлопотала, шептала по углам:

– Хозяин-батюшка, хозяйка-матушка, полюбите мою телушечку, поите и кормите ее…

Хоть и недолго телке предстояло у нее прожить, но если «хозяева» не залюбят, то испортят подарок. Лексана все поглаживала телку по гладкому боку, а та смотрела на нее с доверчивым и добродушным видом.

– Прямо не телка, а дочка! – бормотала себе под нос боярыня, опасаясь, что за несколько дней успеет к ней привязаться как к родной. – Телка и телка, что это я? Больно жалостлива стала, старуха!

Телка слушала, живо дергая ушами, будто все понимала. Боярыня любовалась покупкой: крепкая и упитанная, телка красиво двигалась на крепких стройных ногах, во всем ее облике было что-то девичье, нежное и чистое.

– Не телка, а княжна! – Лексана всплеснула руками. – Царевна! Была бы ты моя, так бы тебя и назвала.

Темные глаза смотрели на боярыню так умно и приветливо, что та не выдержала и поцеловала ее гладкий, кудрявый лоб.

На Успение миновала обедня, но колокола в притворе миловской церкви Михаила Архангела продолжали веселый перезвон. Настал праздник, а в такие дни звон бывает целодневный. На обедне было столько народу, что не все поместились в старинную церковь. Уже съехались гости из всех окрестных деревень прихода и даже из сел, где имелись свои церкви – Желанова, Ненаглядово, Отрадова и Славнова. Частью гости расположились у миловской родни, а у кого ее не было или не хватило места, встали на скошенном лугу, благо ночи, уже похолодевшие, еще позволяли выспаться у костров или в телеге, зарывшись в сено и укутавшись в шкуры.

Эти-то гости и видели, как под колокольный звон из леса показался всем известный знахарь Ермолай, ведущий на веревке успенского бычка. Долгожданный бычок медно-красной масти был всем хорош: упитанный, гладкий, без единого пятнышка. Услышав от околицы крики, мол, бычка ведут, люди бежали его встречать, словно боярина, и бычок вошел в село среди приветствий – последний день его жизни был и самым славным. Ермолай с бычком шел через село к Михайловской церкви, за ним валила толпа, а колокола рассыпали радостный звон. День выдался погожий, и казалось, звенят сами солнечные лучи.

За церковью с одной стороны лежало кладбище, а с другой – заросший травой пустырь, где издавна дважды в год проводились братчины: на Успение в конце лета и на Никольщины зимой. От прежних годов здесь остались большие кострища, и на них уже вновь горел огонь, над огнем грелась вода в больших черных котлах, чтобы варить кашу. На особом столе, на бранной скатерти, матушка Каллиопия, дьяконица, собирала приносимые бабами пироги, яйца, сало и прочие припасы. Топилась особая хлебная печь, ожидавшая успенский каравай. Рожь для него собирались по всему селу и даже по другим деревням – по горсти нового урожая от каждого хозяина, – пекли огромный каравай, отец Ираклид освящал его, а потом раздавали, каждому дому по кусочку. В семье уже делили на всех, и даже если каждый получал крошку величиной с ноготь, в ней все же была часть нерушимого общего счастья-доли, ежегодно обновляемой новым сбором и разделом.

Миловские бабы хлопотали у хлебной печи и у котлов, среди них веселая Агнея, сыплющая прибаутками. Никто в селе не был так рад успенскому бычку, как она. Только вчера вечером, уже в темноте, домой приплелась усталая Елеса. Сказала только, что бычок будет, отец завтра приведет, и повалилась спать. И сейчас она еще спала, но мать ее не тревожила, зная, сколько сил дочь потратила, чтобы отвести беду от семьи и представить Милову бычка – а что не тот же самый, а просто такой же, знало только Ермолаево семейство. Агнея собиралась разбудить Елесу ближе к вечеру, когда молодежь соберется отдельно от старших, на краю луга и заведет песни с хороводными играми: на престольный праздник можно, хоть лето и миновало.