Еще немного – и владимирское войско будет отрезано от бродов, зажато и разбито наголову.

На решение остались считаные мгновения.

Роман протянул руку к отроку-оружничему:

– Немилка…

– Ты что задумал, княже? – охнул Рагуил, понимая, что Роман требует шелом. – Туда?

– Надо прикрыть, пока не смяли.

– Княже, но мы же… Это ж верная смерть!

Рагуил был прав: подставив свой отряд на пути рязанского, Роман даст Ярославу время собрать людей и отступить к бродам, но сам окажется связан боем, и ему отойти следом едва ли удастся.

Воздух был полон режущим, как железо, ощущением смертельной опасности; Роман вдыхал его всей грудью, веяние смерти проникло в кровь, и он чувствовал себя почти на том свете. Есть ли путь назад? Неважно. Все силы его души сосредоточились на мысли: он может спасти братьев и должен это сделать, пусть даже отдав свою жизнь. Не тому ли учил Спаситель? Дрогни он сейчас, останься на месте, поспеши к бродам, оставив гибнущих Ярослава и Юрия за спиной, – это будет прямое предательство, такого не отмолить и за всю жизнь.

А смерть? Романа вдруг наполнило радостное воодушевление. Погибнет он – окажется рядом с Христом. А может, тот спасет его и на земле. Тот, кто следует за Христом, ничего не должен бояться.

– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих[48]. – Надев шлем с золоченой иконой святых Бориса и Глеба над челом, Роман бросил на Рагуила взгляд, поразивший того веселостью. Князь не отличался веселым нравом, но сейчас в островатых чертах его лица проступил свет, напомнивший о ликах с икон. – Ныне же будешь со мною в раю[49].

Рагуил оторопел еще сильнее: князь заговорил словами Писания, будто уже пребывал не здесь.

– Труби! – Не отрывая глаз от поля, Роман сделал знак своему трубачу, потом обернулся и крикнул: – За мной, дружина моя!

И первым помчался вниз с холма, слыша, как нарастает позади него грохот копыт. Отступать было поздно, и всплыли в памяти слова обычной вечерней молитвы, которая сейчас приобрела окончательный и прощальный смысл: «В руце твои, Господи Иисусе Христе, Боже мой, предаю дух мой: ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми. Аминь…»

***

Понемногу приходя в себя, Роман не сразу понял, жив он или мертвым и погребенным лежит под землей. Все тело и голова были налиты болезненной тяжестью, вокруг ощущается стылый холод и земляной дух, на опущенные веки давила темнота. Как есть в могиле... И – словно светлый луч в этом море тьмы – приятный юношеский голос негромко напевно читал:

– Превознесу тебя, Господи, что Ты поднял меня и не дал моим врагам восторжествовать надо мною.

Господи, Боже мой! Я воззвал к Тебе, и Ты исцелил меня.

Господи! Ты вывел из ада душу мою и оживил меня, чтобы я не сошел в могилу[50]…

Сошел в могилу… Сошел в могилу… Эти слова отдавались в тяжелой голове, как приговор, как окончательное решение и объяснение. Темнота, тяжесть и голос, взывающий к богу. Голос был юным, звонким, но мягким, не ранящим, а ласкающим слух и душу. Роман вслушивался, в этом голосе для него сосредоточилось все: и собственная смерть, и надежда на спасение. Голосу вторили мягкие звуки струн, такие тонкие, легкий, светлые и греющие слух, будто незримые, бесплотные пальцы ангелов перебирали солнечные лучи. Даже вроде бы теплым духом ладана повеяло, и показалось, что он в храме, среди цветной росписи, и святые взирают на него со всех сторон, а сам господь – сверху, из-под высокого купола.

Исцелил меня? Оживил меня? Он же умер. Поэтому и нет ничего – только темнота, бессилие и имя божье… Оживление – воскресение в царстве святых… Хотелось бы увидеть его, но темнота слишком давила на веки.

А юношеский голос взывал:

– Пойте Господу, святые его, славьте память святыни Его, ибо на мгновение гнев Его, на всю жизнь благоволение Его: вечером водворяется плач, а наутро радость…

На всю жизнь благоволение… на всю жизнь… А она есть – жизнь? Где она? Как далеко?

Голос умолк, и Роман застонал бы от горя этой потери, если бы имел на это силы.

– Князюшка, родной, ты очнулся? – уже с другим, обыденным выражением произнес тот же голос. – Можешь глаза открыть?

Роман сделал усилие – и глаза в самом деле открылись. Это первое живое движение несколько рассеяло убежденность в собственной кончине, но вместо радости принесло только растерянность.

Полутьма, в которой он пока ничего не мог разглядеть, кроме одного: это не царство божие и даже не привычный плечеевский храм Бориса и Глеба.

– Хочешь пить?

Сильная, но мягкая рука бережно обхватила его за плечи, помогла немного приподняться – левое плечо прострелило болью, – и поднесла к губам деревянный ковш с водой.

Выпив несколько глотков, Роман почувствовал себя почти живым – вернее даже, прочувствовал, что не в могиле, не на том свете, а все еще на этом. Но не в лучшем его месте и не в лучшем виде – кругом было темно, сыровато и пахло затхлым. Болело все – плечо, бедро, бока, левая рука… И хуже всего – голова, от этой боли мутило, и он поспешно лег опять.

Роман с усилием сосредоточился на последних воспоминаниях – на последнем, что было перед этой могилой. Битва при Ждиборе: он сидит в седле, с вершины холма следя за золотым шлемом Ярослава владимирского. Помнил, как дал приказ и сам помчался вниз с холма, перерезая путь рязанскому засадному полку. Немного помнил схватку – эти воспоминания были разбиты на мелкие осколки. Помнил даже, как две стрелы вонзились ему в плечо и в бедро. Едва он ощутил эти удары и покачнулся в седле, как конь его взвился на дыбы и стал падать. Он рухнул вместе с конем в смертную бездну, с чувством, что никакая сила не сможет поднять его назад к свету – и все.

– Где я?

– Во Вронске мы, княже. На дворе у князя Святослава. Внизу… в порубе.

– А ты кто? – Моргая, Роман вгляделся в незнакомое миловидное лицо. – Почему со мной тут?

– Я, княже, Богдалец, слуга твой.

– Откуда ж ты взялся… Богдалец? Не помню тебя.

Совсем память отшибло. Отрок держался так, будто прислуживает ему с детства, – ловко, почтительно и уверенно, – но для князя Романа его лицо и имя были совершенной новостью.

– Я недавно при тебе, княже. Пока войско на Ждиборь шло, я по пути пристал. В битве возле тебя оказался, ты с конем чуть не на меня упал, я и подхватил. Стал тебя перевязывать, как умею, тут и вронские отроки наскочили на нас. Хотели копьями колоть, я им кричу: не троньте, здесь сам Роман плечеевский! Они и взяли нас обоих, к своему князю, Святославу, доставили. Ты без памяти был, потому и не помнишь. Голову сильно ушиб, как с конем падал. Так обоих и привезли, в поруб спустили.

– Давно мы здесь?

– Второй день.

– Прочая моя дружина… где? – С трудом Роман заставил себя задать этот вопрос, но и уклониться от него не мог.

– Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих, – напевно произнес отрок. – Так сказал господь: ныне же будешь со мною в раю…

Роман тяжело сглотнул и не ответил. Эти самые слова он произнес, перед тем как пуститься в битву. Напророчил. Его дружина в раю – те, кто последовали за ним. Он шел за богом – а они, от воеводы Рагуила до отрока Немилки, шли за ним, своим князем. Двести человек. И вот он жив, а они… они в раю. Роман закрыл глаза, желая снова погрузиться во тьму беспамятства. Его залихорадило, и только одна мысль несла утешение: может, его переход за верной дружиной лишь отложен и скоро он будет со всеми.

О том, что отец, вронский князь Святослав Давидович, привез с войны знатного пленника, Апракса знала с самого начала. Родители говорили о нем в самый вечер возвращения войска, еще пока весь широкий княжий двор Вронска был полон шума, движения людей и лошадей, мелькания факелов. Мол, довез ли живым или нет, будет ли жить, да куда его поместить, князь все-таки, Рюрикович, не пес бродячий. В то время Апракса о нем не думала, посчитала частью отцовской военной добычи, отчасти опасной, и выбросила из головы. О худом думать не хотелось: все в семье бога благодарили, что отец вернулся жив и невредим. Святослав, человек еще не старый, крепкий и решительный, сам ходил в битвы, а ведь бывали случаи, когда и князья гибли на поле в борьбе за уделы, свои и чужие. В этот раз правда была на стороне рязанских князей и их вронского союзника: владимиро-суздальцы, расширяя свои владения на юг и восток, пытались захватывать рязанские волости, сажать там своих сборщиков дани. В начале лета случилось крупное столкновение, но бог дал победу рязанцам, а одного из князей-супротивников Святослав даже взял в полон. Его привезли уже в темноте и перенесли в поруб, чтобы держать под стражей. Пленник был в таком состоянии, что убежать никак не мог, но Святослав, заполучив такого орла, хотел быть твердо уверенным, что тот из рук не выскользнет. Апракса и сестры были в это время наверху, в тереме. Им очень хотелось поглядеть на вернувшуюся дружину, но мать запретила путаться под ногами и слушать разговоры несдержанных на язык гридей.