– Истинно так, госпожа. – Богдалец еще раз поклонился. – Прислал меня к тебе господин Роман. Приказал передать: божьей волею попал он в полон на поле битвы и теперь у князя вронского, Святослава Давидовича, пребывает.

– Как здоровье его? Был ранен?

– С конем убитым упал, конь его придавил, руку повредил. Еще две раны у него от стрел, да ребра помяты, да голову сильно ушиб. Но теперь оправился, уже почти здоров. Сама княгиня Варвара и дочери ее о нем заботятся.

– Бог ее спаси… – пробормотала Феофания. – И что… долго ли господину нашему в полоне пребывать? Чего Святослав хочет – выкупа?

– Святослав господина нашего отпустить готов. Да только есть у него условие некое…

– Условие? – Княгиня нахмурилась и подалась вперед.

Кто-то ставит условия ее внуку – да как посмел! Но тут она вспомнила: сила сейчас за Святославом вронским, а не за Романом плечеевским.

Вестник спокойно ждал, пока она успокоится. Но вот княгиня знаком велела ему продолжать.

– Желает Святослав, чтобы господин наш Роман больше никогда в пределы его с мечом не являлся.

– Клятвы крестной требует?

– Нет, госпожа. Породниться хочет. У него, у Святослава, четыре дочери еще в девицах. Вот и желает выдать одну за господина нашего.

– Не бывать этому! – сорвалась Феофания и ударила по подлокотнику престола. – Чтобы Святослава вронского девка у меня в дому водворилась! Не допущу!

– Вот еще беда! – не удержался и Всеволод. – Да что же у него за дочери, если он вместо выкупа хочет от одной избавиться!

– Девка та будет его руку держать, а нашей земле вредить! – сурово сказала Феофания. – К стремени рязанскому хотят сызнова князей плечеевских приковать.

– Коли так, лучше с лешим породниться, чем со Святославом!

Всеволод сильно тревожился о старшем брате; старался не подавать вида, но скрывать что-либо он не умел, все душевные движения сразу отражались на лице. За недолгие мгновения его чувства менялись не раз: облегчение – брат жив; огорчение – брат в плену; радость – поправляется; негодование – нынешнего пленника хотят опутать нерушимыми узами венца на всю жизнь!

– Таково его условие, – смиренно, однако уверенно ответил отрок-вестник сразу бабке и внуку. – А нет – тогда, говорит, пусть господин наш в иноки постригается. Уж очень он много урона рати рязанской и вронской нанес, когда с засадным полком на них выскочил. Кабы не он – Ярослав владимирский и сам бы, пожалуй, голову с поля не унес. Не хочет Святослав такого сокола на волю пустить, ничем не связав, и Глеб рязанский его в том поддерживает. Или, говорят, под венец, или под куколь.

– В иноки… – Феофания прикусила вдруг задрожавшую губу.

Охнул Всеволод, в палате вновь поднялся гул. Мужчины заспорили, на лицах женщин появилось оживление – какая женка не оживится при вести о чьей-то свадьбе? Роман, хоть и был молод, из отроков вышел, и весь Плечеев давно ожидал его женитьбы и продления рода своих князей. Но властная Феофания никак не могла решиться женить внука. Порой, если боярыни досаждали ей расспросами, принималась перебирать невест в княжеских домах, но никакую не находила годной. Сам же Роман, хоть и знал, что ему давно пора вести в дом жену, не настаивал, понимая, что молодой хозяйке трудно будет ужиться со старой, пока Феофания довольно бодра, чтобы не желать уступить власть. В сторону княжьих семейств Рязани и Вронска Феофания и вовсе не глядела.

Княгиня молчала, лишь раз бросила беглый взгляд на ошарашенного новой угрозой младшего внука. Обладая твердым нравом, даже скорее мужским, чем женским, она рано вырвалась из-под власти собственного отца, с самого начала забрала в руки мужа, хоть он и был старше ее на пятнадцать лет, верховодила им и более сорока лет чувствовала себя полновластной хозяйкой и Плечеева, и своей доли. Рано потеряв сына, вырастила двоих внуков удалыми молодцами; думала и решала сама, но на внуков полагалась, как на свои руки, наделенные богатырской силой. И вот одна из этих рук у нее отнята – правая.

В иноки… Если Роман не вернется, его бабка будет чувствовать себя однорукой калекой. Сердце затрепетало и облилось холодом. Князья очень редко гибнут в ратном поле, и, отправляя Романа на войну, она боялась за добрую славу внука, но не за его жизнь. Сделайся он, волею Святослава вронского, каким-нибудь иноком Родопианом – для плечеевского стола он будет все равно что мертв. Во цвете лет… сыновей не оставив… В груди на месте сердца ширилась холодная дыра, руки задрожали, и Феофания крепче стиснула подлокотники, чтобы это скрыть.

– А к чему сам-то господин наш склоняется? – задал вопрос боярин Иерофей, мужчина лет пятидесяти пяти; его длинная борода почти побелела, только по краям, под щеками, еще виднелись темные полосы.

При этом боярин опасливо косился на молчащую княгиню, как бы не разгневать, но положение кормильца обоих молодых князей давало ему право вмешаться.

– Господин наш говорит: судьбу мою вручаю госпоже моей, княгине Феофании, на ее мудрость полагаюсь и волю ее исполню. – Богдалец поклонился, передавая тем самым покорность своего владыки.

Лицо старой княгини смягчилось: ей было приятно, что внук, отмеченный ратной доблестью, при всем народе передает в ее руки свою дальнейшую судьбу. Но тут же вновь нахмурилась: уж очень трудный выбор ей предстоял.

С высоты престола княгиня окинула взглядом лица. Все в палате смотрели на нее с ожиданием, и она ясно видела: от нее ждут только одного решения. Да где же видано, чтобы молодой князь, ясный сокол, сидя на престоле отца и деда, отверг женитьбу на равной ему невесте и пошел в иноки?

Скосив глаза, княгиня встретила взгляд Всеволода. Он осознал выбор, и, как знакомую наизусть Псалтирь, бабка читала его опасение: неужели ее решение отнимет у него любимого брата? О том, что он сам, постригись Роман в иноки, сделается плечеевским князем, Всеволоду сейчас на ум не всходило. Княгиня хорошо знала своих внуков: почитая ее, они любили друг друга больше всего на свете.

– Благодарю тебя, отроче, что волю господина нашего передал. – Феофания поднялась на ноги. – Буду молиться за здравие князя Романа и просить у господа наставления.

Сойдя со ступенек, она величаво направилась на крыльцо, к внешней лестнице в терем. Боярыни торопливо растворяли перед нею резные двери с раскрашенными сиринами среди ветвей и цветов. Феофания уже знала, к чему ее подталкивают, но не могла одолеть свою гордость и у всех на глазах склониться перед навязанной чужой волей.

Узнав от Мамышихи, что Апракса в церкви виделась с Романом и даже говорила с ним, княгиня Варвара встревожилась: ох, сейчас по городу толки досужие пойдут. Но напрасно: казалось, кроме самой Мамышихи, никто ничего не заметил. Богдалец же, и без того не склонный болтать лишнего, на другой день покинул Вронск: по просьбе Романа Святослав отпустил его в Плечеев, передать вести Феофании.

Встреча та имела и другие следствия. Переговорив с Романом, Святослав понял: тот испрашивает разрешения бабки из почтительности, но для себя уже дело решил. В день отъезда Богдальца Святослав переселил Романа в терем, где ему прислуживала челядь, и дальше обращался с ним не как с пленником, а как с гостем. Роман не давал слова – не пытаться бежать, – но Святослав в глазах его прочел намерение заключить мир более прочный и окончательный и даже о таком слове не просил. Да и слаб Роман пока был для побега, заметно хромал и не совсем ловко действовал левой рукой.

Теперь Роман каждый день виделся с семьей Святослава: в церкви, за столом. Мария поначалу так испугалась уже почти решенной свадьбы, что несколько дней не выходила из горниц, но, наслушавшись болтовни младших сестер, вышла посмотреть на жениха. Святослав не без умысла подарил Роману новый цветной кафтан, и две младшие дочери вскоре нашли его красавцем, схожим с благоверным князем Борисом, как его на иконах пишут. Эти разговоры растревожили любопытство Марии, и на третий день она величаво сошла из терема в престольную палату. Роман вежливо поклонился ей, но, как ни странно, Мария бросала на него куда больше взглядов украдкой, чем он на нее. За общим столом, где были и вронские бояре, Роман не мог разговаривать с княжескими дочерьми, но Апракса то и дело встречала его взгляд. По глазам видела: он выделяет ее из всех в палате, между ними существует не обговоренное, но само собой возникшее тайное согласие.