– Вивеюшка, я тебя не виню! – Княгиня милостиво похлопала ее по пухлой ручке. – С кем не бывает, бог тебе грех давно простил, а передо мной твоей вины нет. Кто я, чтоб тебя судить? Господь сказал: не судите… Только ты, коли хочешь со мной в дружбе быть, всю правду мне расскажи. Даю тебе слово княжеское: во мне будет скрыто, как огонь в кремне.

Княгиня говорила мягко, но ее твердый взгляд пронзал как железо, отсекая даже возможность не подчиниться.

– Всю правду? – взвизгнула Вивея. Мысль, что княгиня считает ее прелюбодейкой, пусть и в далеком прошлом, привела ее в такой ужас, что молчать она не могла. – Это Леська, змея, тебе на меня наговорила! А это не мой грех, это ее грех! Она и сама хороша, и дочка у нее такая же была!

– Дочка?

– Да! Кто тот молодец, я не проведала, а было все так…

***

После этой тайной беседы княгиня еще несколько дней ходила в задумчивости и улыбалась натянуто. Мысли ее были где-то далеко. Даже Роман заметил и спросил, здорова ли она.

– Здорова я, голубчик мой! – ласково ответила Феофания. – Да ведь не у тебя одного старое время кончается, новое начинается. Бог нам обоим долю дает: тебе – под венец, а мне – под апостольник. Размышляю, как мне все дела земные в порядке оставить, чтобы новой княгине передать.

– Ох, госпожа, не спеши! – Роман ласково тронул ее за локоть. – Ты как мне была заместо родной матери, так и Апраксе будешь. Поживи с нами еще, пока она во все дела войдет, к месту привыкнет. А там бог детишек пошлет – нам твои советы понадобятся.

Он не хотел отговаривать бабку от монашества совсем – ей же на благо будет посвятить последние годы жизни богу. Но даже Роман, в мягком тумане влюбленности, чувствовал боль разрыва с былым домашним укладом и понимал, что по житейской опытности Апраксе до бабки далеко.

– Я и не спешу! – Феофания в ответ похлопала его по руке. – Пока нужна, не покину вас, мой голубчик. Может, и Всевушку еще женить успею. Но вот хочу съездить на днях в Георгиевский монастырь, поговорить с матушкой Валиной о будущем моем устройстве.

Против этого возразить было нечего, но и княгиня не спешила. Задуманное ею дело требовало глубокой тайны. Осуществить его на княжьем дворе было невозможно – слишком много глаз. Тут, как ни таись, а кто-нибудь да заметит, кого к тебе провели, с кем говорила. Мигом толки пойдут, и прощай, тайна. Все равно что на Соборной площади о своем замысле закричать. Да и в Плечееве едва ли сыщется столь неприметное место. А вот монастырь на Избоище – другое дело.

Требовался помощник. Кроме княгини, о сути дела знала только Вивея, но она не годилась: ловкости не хватит. Несколько дней княгиня раздумывала, приглядываясь к челяди и словно взвешивая толковость и преданность каждого на мысленных весах, пока однажды, стоя в одиночестве на крыльце, не подозвала к себе проходившего мимо отрока Богдальца.

– Ну, отроче, – она кивнула в ответ на его низкий поклон, – вижу, ты парень скромный и честный.

– Благо тебе будь на добром слове, госпожа! – Богдалец еще раз поклонился, а потом устремил на нее взгляд голубых ясных глаз.

– Поднимись-ка сюда. Не кричать же…

Богдалец взошел на крыльцо и остановился в шаге от госпожи.

– Есть у меня дело некое, тайное, – тихо заговорила она. – Истинно ли ты предан князю, не выдашь ли?

– Ни за что не выдам, госпожа. – Богдалец не клялся, но в его спокойном голосе была достоверная твердость.

– Надо будет тебе завтра съездить кое-куда. Возьмешь лошадь, скажешь Ямансару, я приказала, но больше ни слова никому. Молчи, как кремень.

– Буду молчать, госпожа.

Княгиня пристально наблюдала за лицом отрока, но в его глазах не сверкнуло любопытства – только внимательное ожидание. Это подбодрило ее, и она продолжала:

– Завтра поутру поедешь в село Милово. Найдешь там Агнею, Ермолаеву женку, колдовку. Ей передашь поклон от боярыни Вивеи и боярыни Лексаны, скажешь, что хотят с нею повидаться и за услугу хорошо заплатят. Обо мне не поминай. Но следи как следует – чтобы тут же собралась и с тобой поехала. А то еще вздумает бежать по глупости. Дала бы я больше людей, да шуму не хочу, верю, ты один управишься. Привезешь ее не сюда, а на Избоище, в Георгиевский монастырь. Знаешь, где это?

– Знаю, госпожа.

– Как отойдет обедня, я из храма выйду, пусть она ко мне подойдет, будто с какой нуждой. Имени своего чтобы никому не открывала. Если спросят, пусть назовется… ну, Феклушкой из Желанова. И ты, если что, ко мне приди и скажи: мол, Феклушка из села Желаново просит допустить поклониться, понял?

– Понял, госпожа.

– На вот. – Феофания сунула ему в руку две «змеиные головки». – Одну тебе за службу, другую ей за дружбу. Все, ступай. Надеюсь на тебя.

Богдалец поклонился и сошел с крыльца. Не клялся в преданности, не уверял, что все сделает, и это спокойствие убеждало княгиню в верности выбора. Ему и на ум не всходило, что можно не выполнить порученное или в чем-то нарушить зароки.

Агнея и Елеса вдвоем были дома, когда сперва залаял пес, предупреждая о гостях, а потом в ворота постучали. Елеса вышла, отворила калитку и с удивлением уставилась на незнакомого отрока, державшего в поводу коня. Их взгляды встретились и будто споткнулись друг о друга; белый свет пошатнулся в глазах Елесы, земля дрогнула под ногами. В голубых глазах отрока мелькнула некая искра и тут же скрылась.

– Дай тебе бог добра, девица! – Отрок, светловолосый и приятный собой, вежливо наклонил голову. – Дома ли твоя матушка?

– У четырех братьев она, что одним кушаком подпоясаны, одной шапкой покрыты[94], – неприветливо ответила Елеса, словно выставляя преграду.

Но отрок не смутился, а как будто понял.

– Что делает?

– Безволосую голову на место кладет[95].

Отрок был всем хорош: ясное лицо, светлые кудри, голубые глаза с открытым и дружелюбным выражением, опрятная чистая одежда. Однако Елеса насторожилась, будто видела перед собой вестника беды, и даже радовалась, что ее причудливый дар-проклятье преграждает ему путь.

– После выметет черное поле, нагонит белого скота, будет полон хлевец бесхвостых овец, одна была с хвостом, и та ушла[96].

– Надобно мне с Агнеюшкой словом перемолвиться. – У гостя даже бровь не дрогнула в ответ на эти несуразицы. – Пока не пришла пора хлебы в печь сажать, пусть она поговорит со мной.

– Ступай, если пройдешь через четырех братьев и двух сестер: двое стоят, двое лежат, пятая ходит, шестая водит[97].

Пройдя вслед за Елесой в избу, отрок поклонился хозяйке и объявил: прибыл-де из Плечеева с приглашением для Агнеи. Та встретила это как давно ожидаемую неприятность: раз уж Вивея и их былое знакомство всплыли из глубины времен, как давний утопленник из омута, и прислали сюда Ратимира, следовало ожидать и других гонцов. Агнея не знала покоя, но никому не говорила ни слова, хотя вся семья видела неладное.

– Боярыня Вивея? – удивленно повторила Елеса и взглянула на мать. – Ты разве знаешь такую?

– Знавала когда-то… тебя еще на све… – Агнея осеклась и сглотнула.

– А Лексану я… – оживленно начала Елеса, но тоже осеклась и прикусила губу. – Вроде что-то слышала. Говорят, добрая женщина.

– Верно говорят: боярыня Лексана женщина добрая, никого напрасно не обидит. И вот еще, это тебе за дружбу. – Отрок выложил на стол две «змеиные головки». – Боярыни тебе добра желают, Агнеюшка.

Агнея подавила вздох, Елеса чуть заметно улыбнулась. Одной это напомнило лес и бычий череп, а другой – суету Скотьего торга.

– От кого это? – спросила Агнея. – От Вивеи?

– Ну не от меня же, – чуть помолчав, ответил отрок. – Собирайся поскорее, матушка. До конца обедни надо нам быть в монастыре, а туда ехать десять верст, да переправа.