Некоторое время Агнея смотрела перед собой, покусывая губу изнутри. На лице ее застыла обреченность, встревожившая Елесу. Она знала, что мать легко пугается, но также знала, что Агнея горазда выкручиваться и сдается очень неохотно. Почему же у нее теперь такая тоска на лице, словно не чает вернуться живой?

– Матушка, ну что с тобой? – Елеса подошла и обняла ее. Шепнула: – Хочешь, я за тебя поеду?

– Нет, нет! – Агнея в еще большем испуге оттолкнула ее. – И не думай. Это наши дела… старых баб. Обожди во дворе, отроче, – сказала она посланнику. – Оденусь, приберусь и тотчас же выйду.

Отрок вышел за дверь, а Агнея притянула к себе Елесу и шепнула:

– Как мы уедем – к отцу ступай. Прямо сразу уходи. Ильяшка к вам дойдет и расскажет, чем все обернется.

– А как же хлеб?

– Стефаниду попроси.

– Дело опасное? Может, я за отцом сбегаю и его приведу?

– Отцу расскажи, а там как он велит. И это забери. – Агнея сунула Елесе в руку «змеиные головки».

Вскоре Агнея, вымывшая руки от муки, вышла во двор, в чистом, но скромном уборе, как прилично для монастыря. С дровяной колоды забралась на лошадиный круп, уселась позади Богдальца, и они тронулись в путь.

От Плечеева на высоком мысу Агнея в этот раз увидела только причал и крайние улицы посада. На краю причала Богдалец оставил кому-то лошадь и провел Агнею в лодку. Два отрока перевезли их через Оку и остались ждать. Дальше пошли пешком и вскоре оказались возле деревянного тына, ограждавшего Георгиевский монастырь.

По случаю воскресного дня ворота были открыты для богомольцев из соседних деревень, да и из Плечеева люди охотно сюда ездили: инокини были все из местных семей, начиная с игуменьи, матери Валины, в миру Виринеи Богуславны. Под взглядом склонившей голову темноглазой Богоматери с надвратной иконы Богдалец и Агнея прошли во двор. Слева высилась простая деревянная церковь, из открытых дверей доносилось пение. Справа и спереди двор ограждали два ряда рубленых келлий и клетей. Народу здесь было несколько десятков: мужчины и женщины сидели на длинном церковном крыльце и под стенами в тени, негромко разговаривали, и еще двое богомольцев, похожих на мать с сыном, не привлекли внимания. Напротив церкви росла большая старая береза, ронявшая золотые листочки, вдоль стен келлий тянулись кусты смородины, кое-где небольшие гряды, уже пустые. Везде виден был порядок – матушка Валина управляла своим хозяйством умелой рукой.

Богдалец завел Агнею в церковь, в пронизанную огонечками свечей полутьму, где еще шла литургия. Феофания стояла близ алтаря, и ее они за толпой не увидели. Когда люди стали выходить, Богдалец в числе первых вывел Агнею наружу и остановился с боку от паперти, ближе к тыну. Пропустив всю толпу, неспешно вытекавшую из храма в сторону открытых ворот, они ждали, но княгини не было. Агнея переминалась с ноги на ногу, Богдалец стоял спокойно.

Наконец Агнея заметила, как из церкви показалась внушительного вида старая женщина, одетая неброско и притом богато: коричневое нижнее платье, синий вершник с тонкой серебряной вышивкой, синий плат и узорные ряски по сторонам величавого морщинистого лица. Остановившись на нижних ступенях, женщина неторопливо огляделась, ее строгий взгляд зацепился за двоих ожидающих. Богдалец тронул Агнею за руку и направился к ступеням. Они подошли; женщина взглянула на них сверху.

– Вот, госпожа, это… Феклушка из Желанова, просит с тобой словом перемолвиться. – Богдалец поклонился, и Агнея на миг раскрыла глаза: с чего это ее какой-то Феклушкой назвали.

Женщина величаво кивнула, сошла со ступенек и двинулась, будто разминая ноги, в обход церкви, через двор и вдоль дальнего ряда келлий. Миновала трапезную и углубилась в проход между задней стеной церкви, крайней клетью и тыном. Местечко было глухое, укрытое от глаз со всех сторон, но приятное: везде зелень, наверху шумят березы и клены, вокруг шиповник, усыпанный красными ягодами. Даже ухоженная могила прежней игуменьи, Аскитреи, под стеной церкви, отмеченная каменным крестом, в окружении кустов шиповника смотрелась приветливо. Весной и летом, когда шиповник цветет и благоухает, отсюда и уходить не захочешь, подумала Агнея. Среди кустов стояла врытая в землю скамья: матушка Валина любила здесь сидеть, перебирая четки и поглядывая на церковный крест.

У скамьи старуха остановилась и обернулась, поджидая. Когда из-за кустов вышли Богдалец с Агнеей, села и знаком приказала Агнее сесть возле нее. Та поколебалась, но все же присела на край, как могла дальше от старухи, раз уж сама предлагает. Видимо, не по доброте та ее усадила, а потому что издали не услышит.

– Так ты – Агнея из Милова? – Глаза старухи будто шарили у Агнеи в душе.

– Дай бог тебе добра. Ты – боярыня Лексана?

Богдалец, приглашая Агнею сюда, не упомянул никого, кроме Вивеи и Лексаны, а что это не Вивея, Агнея видела и сама. Они не встречались лет двадцать, но не верила она, что невысокая, пухленькая, голубоглазая боярынька может за эти годы стать этой вот железной старухой с привычной властностью на суровом лице.

Женщина помолчала, видимо, прикидывая, не согласиться ли на это имя. Потом разомкнула тонкие уста.

– Нет. Я – княгиня Романа Глебовича-старого, отца Глеба Романовича, деда Романа Глебовича. Феофания. Слыхала ты обо мне?

Агнея уловила только слово «княгиня», а дальше княжеские имена слиплись в один ком. Сообразив, кто перед ней, она чуть не сорвалась со скамьи, как испуганная птица, хотела отпрыгнуть, но старуха властно повела рукой, и Агнея застыла.

– Сиди, – вполголоса приказала Феофания. – Не скачи. Никому не надо знать, что мы виделись. Разумеешь?

Агнея кивнула, не столько испуганная, сколько ошарашенная. Голова шла кругом. Вивея знала ее по давнему времени и могла заиметь новую нужду в помощи. Но старая княгиня откуда о ней знает и чего может от нее хотеть? На хворую не похожа, да и захворай – Агнея ей в лекарки не годится, слишком еще молода.

– Поди, отроче, там постой. – Княгиня указала Богдальцу на поворот тропы вокруг церкви.

Он отошел туда, шагов на десять, и теперь не мог слышать их разговор, зато перекрыл бы путь любому, кто попытался бы к ним подобраться.

Агнею пробирала дрожь. Феофания держалась спокойно, но присутствие ее до оцепенения подавляло сельскую жительницу, не привыкшую к таким большим людям. Сама ткань ее платья казалась какой-то особо значительной, не говоря уж о морщинистых руках в золотых самоцветных перстнях, сомкнутых на вершине резной клюки. В лицо княгине Агнея избегала смотреть. У нее имелись две ценности: ее жизнь и ее дети. На какую из них покушается жена и мать бывших плечеевских князей, бабка нынешнего, что желает отнять? Ведь не для того же она вызвала на свидание простую сельскую знахарку, чтобы что-то ей дать! Такие вспоминают о простых людях, только когда им что-то от них нужно. У простых людей так мало имения, но большим нужно и это!

С каждым вздохом молчание давило сильнее. Не мог его развеять даже приятный свежий ветерок: скользил по ветвям берез над головами, бросал блестящие монетки на головы двух хмурых женщин в надежде их задобрить. Агнея смахнула с колен золотой лист; ее трясло, однако хватало присутствия духа молчать и ждать, пока цель этой загадочной встречи разъяснится.

– Говорят про тебя, Агнеюшка, будто хитростями ты разными владеешь, мудрёный глаз[98] имеешь, – наконец начала княгиня, когда молчание из многозначительного уже становилось глупым.

– Не с хитростью, не с мудростью, а с божьей помочью живу, – скромно ответила Агнея.

– Можешь скотину закрыть и отыскать, порчу-урок навести и снять, лихую болезнь какую подсадить и вывести, любжу делать[99] – на ту и на эту сторону все знаешь.

– Зла добрым людям не делаем, это ни к чему нам, – сдержанно отвечала Агнея, от этих восхвалений не ожидая себе добра.

– Ты меня-то за дуру не держи, Агнеюшка…