Проводив его глазами, Елеса поискала луну – та скатилась низко, явно желая присесть и отдохнуть. Елеса кивнула ей, ища сочувствия: видала, что деется? В тоске она опустила глаза к груде костей. И как ей теперь с этой вестью домой возвращаться?

По пути домой, когда уже светало, Елеса остановилась возле высокого дуба и внимательно его оглядела. Ничего не заметив, она тем не менее позвала:

– Илькааа! Ильяшка! Ты здесь? Отзовись!

Несколько раз обойдя дуб, она еще покричала и уже думала идти прочь, как ветви в вышине зашевелились и с высоты в аршин[76] пять-шесть на нее глянуло заспанное знакомое лицо.

– Чего вопишь? Болото загорелось?

– На заднице у тебя загорелось! – в досаде крикнула Елеса, задрав голову. – Ступай сюда!

Ветви затряслись сильнее, и в мгновение ока сильное, гибкое тело со змеиной ловкостью скользнуло вниз по могучему стволу. Любой другой, вздумай прыгать с такой высоты, переломал бы ноги, а то и хребет заодно. Но рослый худощавый парень лишь упругим движением присел на корточки и тут же выпрямился.

«Ильяшка у Агнеи будто им не родной! – порой говорили бабы в Милове, принявшись судачить о ближних. – Елеська хоть на отца малость смахивает, а Ильяшка и вовсе ни на кого». Ни Агнея, ни Ермолай, правду сказать, красотой не отличались, и единственный сын с ними ни малейшего сходства не имел. Ни у кого из родни не было такого продолговатого скуластого лица с крупными чертами, угловатой нижней челюсти, носа с горбинкой, ярких выразительного рисунка губ в окружении золотистой щетины. Светло-русые, с золотистым отливом волосы волнистыми прядями окружали высокий широкий лоб и спускались ниже ключиц, а серовато-зеленые глаза ярко сияли под пушистыми, круто изогнутыми темными бровями. Обращенный на женщину, взгляд Ильяна приобретал выражение внимания и нежности. А стоило его яркие губы тронуть легкой улыбке – сердце таяло у всякой, даже той, что годилась ему в матери. Немудрено, что все девки оборачивались, когда Ильян своей ленивой и в то же время скорой, струящейся походкой проходил через село. Тело его под вечно поношенной рубахой из грубой конопляной тканины на вид не поражало мощью, но при каждом движении угадывались крепкие мышцы, загорелая кожа сияла здоровьем.

– Что ты прохлаждаешься? – напустилась на него Елеса; усталая после бессонной, полной беготни ночи, она нашла, на ком сорвать досаду. – Давно пора стадо выгонять, а ты и ухом не ведешь! Ох, побьют тебя мужики, и мать не прикроет!

– Да я всю ночь не спал – бычка нашего искал! – Заспанное лицо Ильяна приняло обиженное выражение. – Избегался, только теперь и задремал малость.

– Врешь, Ильяшка! – Елеса с возмущением толкнула его в плечо. – Коли ты чего искал, так не бычка! Это я бычка искала!

– Ну? – с оживленным любопытством спросил Ильян, будто его это касалось меньше всех.

– Салазки гну! Нету нашего бычка, волки сожрали!

Чувствуя, что едва стоит на ногах, Елеса присела на толстый выступающий корень. Ильян сел на землю рядом с ней и ласково обнял за плечи, но рассерженная Елеса даже не оглянулась на него. Теперь, когда их лица были рядом, несходство бросалось в глаза: он – будто ясный полдень, она – заря вечерняя.

– Праведный разобиделся, – продолжала Елеса. – Я говорила с ним. Сказал, в досаду ему, что братчину осеннюю в Милове справляют для Михаила Архангела, а ему, хозяину лесному, только пирожки да репки достаются.

– Ну так это не нами заведено…

– Я так и сказала: мол, отец Ираклид не позволит Велесу и Мокоши трапезы ставить и скот резать. Епископу в Плечеев донесет, тот воеводу с отроками пришлет волхвов ловить да казнить – беды не оберешься. В наши времена для старых богов только курицу под овином и зарежешь, а о бычках и думать нечего.

– Так это что – поп Ираклид виноват, что мы без бычка остались?

– Да кто бы ни был! Что будем людям говорить? Где бычка возьмем?

Ильян не отвечал, улетев куда-то мыслями и беспечно улыбаясь.

– Что лыбишься? Горе ты наше!

– Не грусти, сестренка! – Ильян обхватил Елесу обеими руками и звучно поцеловал в щеку – горячо, словно влюбленный. – Бычка не воротить, а с попом я ужо посчитаюсь!

– Был бы с того толк! – Елеса вырвалась из его объятий и встала. – В село пойдем! Тебя стадо заждалось, коровы обыскались, а меня матушка ждет.

Ильян, смеясь, поймал ее за ногу и хотел повалить; Елеса ловко ударила его по голове, вырвалась и устремилась по тропе к Милову. Ильян лениво поднялся и пошел за ней гибкой, легкой походкой, небрежной и ловкой, словно перетекая с одного шага на другой, и все еще смеясь. Ни печаль, ни заботы, ни усталость – ничто на нем не держалось.

К вечерней заре Агнея снова затеяла прясть на пороге. Елеса к тому времени уже спала крепким сном, отдыхая за прошлую беспокойную ночь. Когда она нынешним утром подошла к околице Милова, там судачили, собравшись в кучку, недовольные бабы, пригнавшие коров, ворчали на пропавшего пастуха. Агнея, тоже вышедшая со своей Золотой Головкой – корова у них была белая с рыжей головой, – переменилась в лице от досады, когда увидела идущую дочь, а позади нее Ильяна.

– Не за этим бычком я тебя посылала! – шепнула она, когда Елеса подошла к ней.

– Какой есть, – так же тихо ответила Елеса. – Другого не будет.

– Не нашла? А Праведного видела, вышел к тебе?

– Праведного видела, да и бычка видела, да больше на своих ногах по земле не ходить ему. Съели!

Агнея всплеснула руками и изобразила на лице ужас. Впрочем, тут же постаралась принять спокойный вид и даже улыбнулась: соседки привыкли, что она горазда строить разные лица, но настоящего ее страха им было незачем видеть.

– Кто же съел?

– Хохули[77]! Пойдем домой, там все расскажу.

Выслушав рассказ о ночных странствиях Елесы, Агнея принялась причитать, бранить беспечного Ильяна и обидчивого Праведного. Елеса тем временем умылась, переплела косу, переоделась в чистое и подождала, пока мать успокоится. Агнее надо было выговориться: без того она не могла взяться за ум. Елеса была другой: ей казалось глупым и лишним тратить время и силы на пустые слова. В словах – сила; если ими пользоваться, то по делу.

– Того бычка не воскресить, надо другого искать, – сказала Елеса, когда Агнея умолкла. – Чтоб точь-в-точь такой же был.

– Да у нас такого нету больше. – Агнея призадумалась. – Ни в Милове, ни в Повадове, ни в Желанове… Такой хороший был бычок! Ох, Ильяшка, змиев сын!

– Не бранись, матушка. Думай, как искать. С Ильяшки взятки гладки, а нам добра не ждать, коли горю не поможем.

– Хоть бы ты у Праведного спросила, где есть такой бычок. Нам уже выпасы обходить некогда. Разве что ты…

– Мне не поспеть. Три дня у нас всего. Его ведь найти мало – как-то надо им завладеть. Может, за лешевой травиной[78] на реку сбегать? Как раз ночь…

– Кабы свой был бычок, помогла бы травина. А как он к нам придет, если он здесь не был никогда?

– А чужого ты не можешь травиной приманить?

– Нет, дочка, мне не по силам.

Агнея вздохнула. То, что Елеса богаче одарена колдовской силой, тревожило ее и внушало тайную зависть, досаду; но она помнила, что именно такую дочь себе и хотела и, окажись та слабой, была бы разочарована. Но две ворожеи не могут делать одновременно: пока Агнея жива, а Елеса молода, дочь могла быть лишь помощницей, орудием в руках матери.

– А если не выйдет – время зря потеряем. Тут о головах наших речь. Нынче уж поздно, – Елеса глянула в темнеющее оконце, – а ты, чтобы ночь даром не пропадала, давай-ка, у бабушки совета попроси.

– Дак ахти мнеченько…

Агнея взялась за кудель. Есть разные способы поиска пропавшей скотины через сон, но они действенны для своей скотины, знакомой. Если бы красный бычок ушел со двора, можно было бы через лешеву травину приманить его на прежнее место. Агнее же предстояло отыскать бычка, о котором она и не слыхала, и с этим делом она не справилась бы без помощи из темного света.