– Н-не ходи! – выдавила она и протянула руку, не решаясь, однако, прикоснуться к тому, кто считался ее братом. – Погубишь… ее. Не будет ей счастья. Она не виновата ни в чем. Злоба людская ей жизнь… изломала. Ты хоть не губи.

– Хотел бы я тебя послушать, зайчик, но не могу, – таким же низким голосом ответил Ильян, и в нем правда слышалось сожаление. – Нянька с межи того света ей сильное слово передала, да самого главного не сказала. Почему сильное слово то опаснее огня. Если на дым говорить и призывать, слышит или муж… или змий. Услышал я. И теперь… не могу не прийти.

Ильян не имел свободной воли – откликаться на зов или нет: она есть только у человека, а человеком он не был. Он был только сущностью, легко меняющей оболочки, но отказаться от себя не мог, как вода не может не течь под уклон. На глазах у замершей Елесы Ильян снова стал меняться. Он медленно опустил руки, и под ними распростерлось живое пламя, образуя крылья. Все тело его налилось пламенным светом, и в этом пламени безболезненно, как тень, истаяла его человеческая оболочка. Пламень распался на множество огненных искр, облако воспарило над крыльцом, вытянулось, свернулось кольцом, стало виться по спирали, быстро поднимаясь. Взлетело над крышей избы, над двором, над селом. Живая молния в темном небе описала несколько кругов и стрелой прянула вдаль, на запад.

Елеса зажмурилась, потерла глаза. Подняла веки – на крыльце тлели искры, и она затерла их подошвой.

– Избу-то не подпали, идолище! – запоздало долетел из оконца горестный крик Агнеи.

Поздно – стремительно извиваясь в темном небе, огненный змий скрылся вдали.

В детстве Елеса не знала, кто живет с ней бок о бок. У нее имелся брат, на несколько лет старше, на сколько – она не задумывалась, да и зачем? Сколько она себя помнила, Ильян всегда был рослым, худощавым, всегда волосы падали ему на глаза, но при виде девки или молодой бабы на губах его проступала приглашающая улыбка. Всегда он был ленив, ни к какой работе не способен: наряди его косить, заснет в траве, отправь полоть – заснет в борозде, вот и вся разница. Правда, он не отказывался ходить с девками за грибами или ягодами: сам ничего не искал, но при входе в лес издавал пронзительный полусвист-полушип, так что спутницы его заранее закрывали уши, зато ни единый гад, ни большой, ни малый, им не попадался, где бы ни ходили.

Отправленный в пастухи, Ильян целыми днями дремал в теньке, однако скотий бог его хранил. Скотина у него почти не пропадала – не больше одной коровы в год, а это уж законная доля Лешего Хозяина, тут и владельцы не роптали, хоть и горевали. Коровы не болели, хорошо доились, приносили много телят. Девки к нему бегали часто, но ни одна не понесла, оттого и матери бранились, но дальше того не шло. Агнея неустанно ругала Ильяна, но ни разу не пыталась его бить; Ермолай умел с ним управиться, но перед его строгим взором у кого угодно душа в пятки уйдет. В баню Ильян всегда ходил один, и валило оттуда столько пара, что крышу чуть не срывало.

Однажды Елеса – было ей лет десять или чуть больше, – принеся брату на луг обед от матери, собирала землянику, потом расшалилась, перекувырнулась и сделалась зайцем, стала скакать вокруг лежащего Ильяна, дразнить и не давать покоя. Сначала он терпел, потом вдруг выбросил руку – стремительно, как нападающая змея, – и схватил ее за уши. Поднял верещащего, бьющего лапами зайца и медленно дохнул.

Елесу обдало жаром: рой огненных искр вылетел у Ильяна изо рта. Он повернул ее, и она увидела его – голова одета пламенем, глаза как два угля. От потрясения и ужаса она окоченела; ей уже случалось видеть, как отец обращается в волка, иные дива творились у нее на глазах, но это было не чета прежним. Тем более что от Ильяна, вслед за матерью привыкнув считать его бесполезным, она ничего подобного не ожидала. Повиснув, как шкурка, Елеса и дышать перестала. Ильян опустил ее на траву, она отползла от него подальше и только тогда приняла человеческий облик. Протерла глаза – это был все тот же Ильян, все так же он лежал на траве в тени лещины. И без единого слова пустилась бежать, забыв лукошко и кринку из-под кваса.

– Хвост прибери, забыла! – крикнул Ильян ей вслед, но она не обернулась.

Прибежав домой, Елеса с круглыми глазами предстала перед матерью.

– Ильяшка! – От возбуждения она не стояла на месте и приплясывала. – Огнем дышит! Глаза как угли! Как это он делает?

Изложить яснее она не смогла бы, но Агнея, вглядевшись в потрясенное лицо дочери, сама догадалась, что та видела.

– Ну что ж, надо и тебе знать. – Агнея вздохнула. – Ильяшка-то у нас… бес истинный. Огненный змий. Замечала, что как гроза на наши нивы идет, его никогда дома нет? Расправляет он крылья, летает в поднебесье, тучи от села отводит.

– Но это же отец делает! – вскричала Елеса, как и все село, убежденная, что Ермолаю дана власть повелевать грозовыми тучами.

– Это мы для людей говорим, чтобы уважали. А отец то дело делает, что Ильяшку заставляет. Никому иному он не покорился бы. Есть у нас Ильяшка – в нем наша сила тучи водить.

Елеса думала долго – трудно было поверить, что силой управлять тучами владеет не отец, которого она привыкла считать могущественным, как сам Громовой Илья, а лентяй Ильяшка. И это ему они обязаны тем, что в жатвенную пору, чуть посвежеет и окрепнет ветер, со всех дворов тянутся к Агнее с мелкими подношениями: то яички, то маслица, – чтобы Ермолай позаботился, отогнал град и молнии от миловских нив.

– Но как это – он бес? Он же человек?

– Нет. От человека в нем видимость одна. – Агнея опять вздохнула. – Души в нем нет. Мы им владеем, нас он слушается. А другого кого и погубить может.

– Но вы с отцом – люди. Как у вас мог бес народиться?

Агнея открыла было рот, опять закрыла, вздохнула. Помолчала. Могла бы сказать, что Ермолай – не очень-то человек, но не решилась обрушить на юную дочь, привязанную к отцу, столько жутких новостей сразу.

– Не народился он у нас, – сказала она наконец. – В тот год, как мы повенчались, приходит однажды Ермолай из лесу, приносит сук ивовый и говорит: гляди, Агнеша, какой у меня для тебя подарочек! Я говорю: что за подарочек? Сук он и есть сук. А он мне: сук не простой, на нем змея щенилась! Сам видел, потом отломил. Тут я и смекнула. И он говорит: хочешь, будет у нас свой огненный змий, от наших нив тучи отгонять, к другим уводить. Я побоялась было… Все-таки силища какая – огненный змий. Это ведь… что хочешь можно сделать. Да как бы дом не спалил. Припрятала тот сук и едва не забыла. А потом подходит Илья[113], навалилась гроза. Нам жать идти – а тучу несет. Сейчас побьет все поля, голодными останемся. Все бабы на улицу печные заслонки мечут, кто кочергу, кто молоком плещет. Дементий Туча в тучу из лука бьет, да не достает. А гроза все ближе. Уж полнеба покрыла, будто черная занавесь, и видно, как дождь стеной хлещет и молнии вниз бьют. Я и вспомнила про тот сук. Вытащила его, ну, господи помилуй, – печь растопила да и бросила его. Вспыхнул… – Агнея прикрыла глаза. – Потом как загудит в печи, как заревет, как завоет! Веришь – под стол спряталась, как дитя. А тут он и вылетел. Огненный шар, вот, с тот горшок величиной. Вертится посреди избы, воет, искры летят. Все, думаю, господи прости, сейчас спалит избу, и меня с ней вместе. А тут он и вылетел в оконце. Я искры затоптала – уже затлело в щелях-то, водой пол полила, на двор бежать. Вижу – вьется в вышине, то в шар свернется, то вытянется. Потом пыхнул, во все стороны огнем плюнуло, а он и летит – змий как есть, весь из огня, на крылья пламенных. Я ему кричу: ты еси огненный змий, не пали наши нивы, не жги жито, а пали тучу громовую, неси ее на темные леса, на синие озера, на сырые мхи. Он и полетел…

Новорожденный змий сумел оттеснить тучи от полей, прошел дождь, но хлеб не пострадал. Агнея рассказала, как вдвоем с Ермолаем они потом до полуночи искали огненного змия и наконец нашли его, уже в темноте, по свечению в кустах у края поля: он лежал там, совершенно обессиленный первой в жизни битвой, и издавал плач, похожий на щенячий скулеж. Теперь это было существо, похожее на человеческого младенца, но ниже пояса у него был хвост в золотой чешуе. В таком виде Агнея принесла его домой, искупала в молоке и убежала с ним вместе к Ермолаю на заимку. Вернулась месяца через три, сказала, что там родила. Бабы пошуршали: не примечали, чтобы Агнея тяжелая ходила, да может, в страду не до того было, а она глаза отвела. К тому времени мальчик уже не отличался от обычного младенца, и только ночью, во сне, начинал светиться и выпускать хвост. Рос он быстро, в десять лет смотрелся на все пятнадцать, – оттого Елесе и казалось с детства, что брат всегда был почти взрослым. По мере роста Ермолай учил его владеть своей природой – «как его самого учили», обмолвилась Агнея. В хозяйстве пользы от него не было, но Ермолай выпускал его в небо, когда полям грозил урон от непогоды, а заслуги эти приписывал себе. Оттого Ермолая уважали сильнее, а на Ильяна никто не обращал внимания. Одно плохо: уж очень он вырос красивым собой, девки покоя не давали.