– Постой! – Елеса ухватила его за руку и тут же выпустила, обнаружив, что сжимает повязку на ране. – Что ей за печаль, куда ты летаешь?

– Так она ради Апраксы… Все ради нее, и князя в волка она обратила, чтобы он жениться не смог.

– Почему? – Елеса тоже встала и взяла Ильяна за плечо.

– Так она нянька ее старая. Была. Апраксы и сестер. Они там до сих пор не знают, что она сделала и что с ней самой сталось – ни Апракса, ни Роман, ни еще кто. Думают, ее бес погубил. – Ильян улыбнулся, и в полутьме избушки на его зубах сверкнуло пламя. – Теперь это правда.

К добру или к худу, но по пути через лес, который Агнее пришлось проделать обычным человеческим ходом, она так устала и истомилась душой, что на выражение горя у нее просто не осталось сил. Сбросив прямо на пол кожух и размотав верхний платок, она тут же стремилась к Ермолаю. К тому времени Елеса уже наложила ладные повязки, но больше ничего делать не решилась – ей не хватало опыта. С застывшим лицом Агнея достала особую серебряную иглу и высушенные тонкие жилки, чтобы зашить самые страшные раны – под коленом и на плече. За работой она шептала, но Ермолай и так был без памяти, только рычал сквозь зубы, и Елеса с Ильяном его держали на всякий случай. Когда Елеса обмыла влажной тряпкой ему лицо, залитое кровью, на нем стали видны следы волчьих зубов: на щеке, на брови и даже на носу. Хорошо, глаза вроде целы, мельком подумала Елеса, но радоваться было рано: да выживет ли он, чтобы ему еще понадобились глаза?

Закончив, Агнея наложила новые повязки – запас мягкого полотна от сношенных рубах она принесла с собой в коробе, – и села рядом с мужем. Замотанный по самую маковку, он совсем не выглядел живым. Елеса тревожно косилась на мать: на той лица не было, и кольнула тревога: как бы ей не потерять обоих родителей разом, как потеряла их когда-то сама Агнея. Мать ей рассказывала: в ту пору она была моложе, чем Елеса сейчас. И скоро к ней в оконце в ночной тишине постучался еще не знакомый ей Ермолай, неведомо откуда взявшийся отрок, выращенный в этой самой избушке старцем Еразмом…

День к зиме сильно укоротился, и вдруг оказалось, что ночь уже тут как тут. Избушку затягивало в глубину тьмы, как в черный омут, и не верилось, что когда-нибудь она всплывет к свету. Елеса давно уже зажгла лучину, вставив меж крупных камней печи. Подойдя заменить догоревшую, глянула на лавку – и охнула. Агнея, от изнеможения невольно задремавшая сидя, вздрогнула и открыла глаза.

Ермолай исчез. На лавке лежал израненный волк, брюхом вверх, как звери не спят, и дыхание вырывалось из приоткрытой пасти с хрипом и легким стоном. На морде виднелись кровавые следы укусов.

Елеса в испуге прикрыла рот ладонью. Она много раз видела отца в волчьем облике, но не ждала, что он станет менять облик сейчас.

– Он невольно, – хриплым шепотом сказала Агнея. – Без памяти, вот и кидает его в шкуру звериную. Не может себя в людях держать. Слава богу, Ильяшка догадался сюда его повезти, а не в село. Там не в урочный час вперся бы кто-нибудь, увидели бы его таким… пропали бы все наши бедные головушки.

«Не может себя в людях держать…» Только от предчувствия страшного открытия у Елесы ослабели ноги, и она села на печную приступку. Открыла рот и закрыла. Нет, не надо ни о чем спрашивать. Лучше ей этого не знать. Ничего не знать.

– Он ведь родился волком, – тусклым голосом продолжала Агнея, и Елеса чувствовала, что переживания дня истощили силы матери хранить от нее эту тайну. – Потом уж в человека перекидываться стал…

Елеса невольно оглянулась, отыскивая глазами Ильяна, – а он знает? Но увидела лишь, как в щели заслонки на приоткрытом оконце скользит и исчезает в ночи хвостик огненных искр…

Во сне Апракса была счастлива. Ей снилось, что Роман рядом, что он обнимает ее, и тепло объятий его сильных рук наполняло ее блаженством. Одни эти ощущения пробудили в ней теплые волны наслаждения по всему телу. Она проснулась от собственного стона… но ощущение объятий не исчезло.

В этот раз она оставила только одну горящую свечу на ларе возле лежанки. Открыв глаза, Апракса уловила слабый свет и убедилась, что не спит. И обнаружила, что не одна: крепкое тело прижималось к ней сзади, теплая сильная рука лежала у нее на груди.

В первый миг она решила ничего не делать – лежать и впитывать это тепло, такое желанное после стужи одиночества и горя. Но потом очнулся рассудок и напомнил: ее посещает не муж, а бес. Летучий огненный змий. Это тепло не спасет, а утянет в пекло.

Афонская ладанка… под подушкой…

Апракса повернулась лицом к ночному гостю, одновременно вырываясь из объятий, и села. Он перевернулся на спину – тот, кто выглядел точь-в-точь как Роман. Его лицо было утомлено, глаза полузакрыты, и на миг у Апраксы забилась безумная, горькая и сладкая надежда – что, если этот Роман настоящий? Но взгляд ее упал на мускулистую шею и грудь – на нем не было ни сорочки, ни креста. Апракса тронула эту грудь кончиками пальцев – знакомый жар кожи истребил пустую надежду.

– Не притворяйся! – резко сказала Апракса. – Ты – не Роман! Ты – бес, ты меня больше не обманешь! Зачем ты пришел! Я прогнала тебя! – В голосе ее зазвенело отчаяние от бессилия его избыть. – Тварь проклятая, зачем ты опять явился! Ты уже погубил меня! Я велела тебе убираться! Почему ты опять здесь?

– Ты звала меня, и я пришел, – свистящим полушепотом ответил бес.

Сейчас его голос вовсе не напоминал голос Романа, более высокий и звучный.

– Я не звала!

– Звала… во сне. Как полночь настала, потянуло меня снова к тебе. Во сне ты видела себя… со мной, и тоска твоя меня назад притянула.

Апракса не ответила. Пока глаза были открыты, ее томила холодная бездна одиночества, и не было в ней никакого просвета. Заснув, она невольно перенеслась в ощущения счастья от близости Романа – как она думала тогда. Но никакого другого Романа она, как выяснилось, и не знала. И тоска по нему, принявшая вид счастливого сна, притянула его снова к ней. Может, для него это так же произошло помимо воли, как она помимо воли увидела тот сон.

– Но теперь я не сплю. – Апракса собрала всю свою твердость, чтобы не позволить себе мечтать о том… что он мог бы остаться. – Убирайся!

– Не гони меня, – с грустной нежностью попросил бес, переворачиваясь на бок. – Я был с тобой, когда тебе было худо. Позволь мне побыть с тобой, когда худо мне. Нужно добром воздавать за добро.

– Ты причинил мне ужасное зло! – выкрикнула Апракса, давя любопытство, отчего бесу могло стать худо.

Свяченой водой, что ли, окропили его? Или молитвы владыки Василия достали и прищемили хвост?

– За зло нужно также добром воздавать. Разве не этому тебя учили? Был у тебя во Вронске старец добрый, отец Ивлой. Разве он не учил злому не противиться?

– А ты откуда знаешь про отца Ивлоя? – изумилась Апракса.

– Так от тебя же! Ты же мне сколько про него рассказывала: как он вас с сестрами по Псалтири читать учил, как наставлял тебя после обручения.

И правда. Она много ему рассказывала – пока думала, что это Роман. Всю жизнь свою во Вронске изложила. А он слушал, глядя на нее взглядом внимательным и нежным, даря ей чувство, что для него это тоже важно.

«Не противься злому» – в Писании есть такие слова[120]. И отец Ивлой наставлял Апраксу с сестрами: если вам делают зло, не отвечайте злом, чтобы не делать его больше и больше; отвечайте добром и так постепенно склоните врага поступать с вами по-доброму. Но Господь говорил о любви к ближнему, к человеку – как смеет повторять их бес! Он-то не ближний! И не человек вовсе! Апракса растерялась: она понимала, что бес лукавит и пытается подчинить ее, но где же ей было равняться с учительными старцами, собразить, как ответить, не вступая в спор с самим Спасителем?

– Молчи! – гневно велела она. – Не смей на Писание ссылаться, ты мне только противнее делаешься!