– Все, все! – кричал Ермолай. – Тише вы! Вышла икотка!

Не сразу все успокоились. Только Ермолай был невозмутим: он видел и похуже.

– У тебя, матушка, еще легко икотка вышла! – утешал он Мирофу. – Бывает, нипочем злой дух не выходит, кричит разными дикими голосами, бранится черной бранью, богохульствует, бьется в корчах, пока человека не оставит, совсем без сил, чуть живого. Твоя-то еще слабенькая была.

Когда отец Ираклид с Мирофой собрались уходить, Ермолай отозвал батюшку в сторону.

– А ты, отче, как увидишь врага твоего, плесни в него этой же водой. Авось и он отвяжется.

Отец Ираклид только хмуро взглянул в темно-серые глаза знахаря, выражавшие уверенность, что упомянутый враг ему известен, и удалился, неся ведро с остатками наговоренной воды.

Охая, Агнея принялась подтирать залитый водой пол.

– Ох, Ильяшка, вот попадись мне… – бормотала она. – Вот шелопут, ужо я тебя… Играл бы с какими хочешь девками беспутными, раз уж без того ему нельзя, но попадья! И ему, и нам всем головы не сносить.

– Знала ты, мати, кого растишь. Хотелось тебе силы великой – вот она тебе.

– Да я ж… – С тряпкой в руке Агнея повернулась к Ермолаю. – Ведь и правда… силы такой нету нигде больше. Сколько раз мы все село и всю волость ею спасали!

– Эта сила такая: она и спасет, она и погубит, в руках ее не удержать. Скажу ему, чтобы по селу не слонялся: стадо пригнал, угнал, а сам с глаз долой. А не то она вспомнит, как ту икотку подхватила…

Елеса фыркнула, подавляя смех.

– Да ты же ей память смыл?

– Смыл. Дальше медведя она ничего не помнит.

– Только слова сильного жалко – это, что ты говорил, больше не годится.

– И что? У меня слов этих… А вот Ильяшку и впрямь вздуть бы так, чтобы месяц сесть не мог. Ему забава, а вдруг до Плечеева дойдет? Кто навел икотку – невесть, а спросят с того, кто снял! Мы и так по краешку ходим… Сидеть бы тихо, как мышь под веником…

На другое утро адский петух снова показался: поджидал у крыльца, пока отец Ираклид выйдет. Завидев врага, тот живо вернулся в избу, вынес наговоренную воду и плеснул в петуха. Изрыгнув ругательство, пернатый бес пропал – лишь пробежала через двор цепочка мокрых отпечатков в виде огромных птичьих лап, но быстро высохла.

На том с адским петухом было покончено, но уже через несколько дней новые события вытеснили из памяти миловского попа и жабу, и петуха. Мирофа тоже совсем поправилась и больше не клекотала, только стала молчаливее прежнего и еще долго, прежде чем сказать слово, на всякий случай прикрывала рот концом платка.

На Успение Богородицы, когда Феофания вышла из опочивальни, в передней горнице ее уже поджидала боярыня Вивея. При первом взгляде на ее круглое лицо с щечками-яблочками, на возбужденно блестящие глаза стало ясно: боярыню распирают новости.

– Матушка-княгиня, что случилось! – Едва поздоровавшись, Вивея оправдала ожидания. – Такое дело чудное у нас! Вчера еще, да я только под самую ночь разобрала, что к чему.

– Что такое?

Едва очнувшись от сна, княгиня вспомнила: сегодня Романова невеста покидает родной Вронск и выезжает сюда. Мелькнула мысль, что новость Вивеи как-то связана с Апраксиньей. Что-то такое открылось, что помешает свадьбе?

Но в этом новости Вивеи ее разочаровали.

– Давеча, как был у Власия скотий торг, брат мой с Лексаной телушку купили красную! – живо начала рассказывать та. – Хотели княгине мо… княжне Святославовой к свадьбе поднести. Уж такая хорошая, говорят, телушка, прямо царевна! Привели, поставили, утром на луг выгнали, где городское стало. Вечером стадо приходит, корова их старая приходит, а телушки нет! И Ратимирова скотница тоже стоит, рот разиня, – бычка боярского нет! Ратимир на Никольщины бычка кормил, как раз третий год ему, в самой поре. Красный бычок, как яичко гладенький, без пятнышка! Ни его, ни телушки. Пастуха, Петрилу, спрашивают: где телушка? Где бычок? А он только глазами хлопает. Стадо большое, у него подручных трое, да псы. И никто не видел, не слышал! Пропали оба, бычок и телушка!

– Искали?

– С вечера и принялись искать, пустили псов, а те не идут. Уши прижимают, к земле припадают, скулят – и ни с места.

– Это что же? – Княгиня поняла, что речь о чем-то большем, чем простой недосмотр пастухов. – Неужто волки? Рано им, в эту пору.

– Да похоже, матушка, – Вивея прикрыла рот рукой и воровато огляделась, хотя они были в горнице вдвоем, – кабы не чары! Один парнишка, Петрилы подручный, видел, как та телка и бычок вместе паслись: куда она пойдет, и он за ней. Их видно – они оба красные, как медь, гладкие, загляденье. Вот и проглядели!

– Как же так? Петрила пастух опытный, бывалый, не дурачок какой-нибудь.

Княжеское стадо ходило отдельно, в селе за Окой, со своими пастухами, но о городских делах княгиня знала все.

– То-то и оно! Не иначе как глаза ему отвели!

– Кто же отвел?

– Ищут, матушка!

– Хм. Скажи Лексане, чтобы после обедни ко мне зашла… Я сама скажу. Еще чего не хватало – чары завелись! Этак всю скотину из города выведут!

– Выведут, ох, выведут, матушка! Коли завелся такой пакостник, так не уймется, пока ему укорот не дадут!

Боярыня Лексана во время службы в соборе показалась княгине расстроенной – что оправдывало довольство Вивеи, которое та не слишком старательно скрывала. Первое недоумение от пропажи перешло в гнев и огорчение. Как она радовалась новой телке! Как та была хороша – Лексана успела полюбить ее, как дочку, и называла Царевной. Вчера утром сама отвела ее на луг; обычно выгоном скота занималась, само собой, челядь, но приятно было показать всему Плечееву, как красивая телка идет за ней без привязи и хворостины, словно верная собака. Люди сбегались посмотреть, будто тут Индрик-зверь прогуливается. Вечером, когда скотница, Ефимья, пошла забирать коров, боярыня подсматривала из оконца. Ефимьи не было долго, а вернулась она, гоня только большую черно-белую корову Тучку и трех молочных коз. Боярыня выскочила на крыльцо; Ефимья, видя ее изумленно вытаращенные глаза, поклонилась до земли, взывая о милосердии.

– Прости, боярыня-матушка, моей вины нету! Петрилка не уследил за красавицей нашей!

– Что с телкой? – У Лексаны вытянулось лицо, представилась ее Царевна, разодранная волками.

– Исчезла, будто сквозь землю… И не видел никто, и не слышал!

Узнав о незадаче, сам боярин Иерофей велел подать коня и пустился на луг искать пастуха. Там обнаружился Ратимир – тоже обитатель Княжьей горы, хорошо знакомый Иерофею. Двадцать лет назад он собирался стать их с Лексаной зятем, но не было божьей воли; не став родственниками, они остались друзьями. Лет сорока без малого, Ратимир был худощав, несколько ниже среднего роста, но благодаря гордой осанке, прямой спине и развернутым широким плечам удивительным образом казался выше, чем был. Невысокие худощавые люди обычно долго выглядят подростками, но с Ратимиром было наоборот – он уже в восемнадцать лет смотрел совсем взрослым благодаря уверенной повадке и острому взгляду глубоко посаженных глаз. Его продолговатому лицу придавали значительности высокий выпуклый лоб, еще увеличенный залысиной, и ястребиный нос. Волосы у него были совсем светлые, борода тоже, а серые глаза в глубоких глазницах казались темными. Обладая боевитым нравом, Ратимир всегда имел вид настороженный и горделивый сразу; Лексана еще двадцать лет назад с удивлением говорила, что Ратимир совсем не красив, но кажется красавцем – такую внутреннюю силу источает каждая его черта. Твердый нрав и ясный ум сами по себе привлекают; несмотря на невысокий рост, Ратимиру с шестнадцати лет отбою не было от девок, но выбрал он Виринею, старшую дочь Лексаны с Иерофеем. Да случилась тут война, жених ушел в поход, вернулся только через год, когда на могиле невесты уже и трава проросла… Пять лет после того не женился, все не мог забыть Виринею Иерофеевну. И хотя теперь у него давно были жена и пятеро детей, к Лексане с мужем он относился как к родичам и часто к ним заглядывал.