– И это все? – спросил Роман, когда Иерофей замолчал.

– Все. Как ни пытал я его, чего ни сулил – не знаю больше ничего, и все. А вы-то… Не припомните ничего такого…

Братья опять переглянулись и, привыкнув понимать друг друга с полувзгляда, дружно опустили глаза. Вот только что они услышали от Феофания, что чары были наложены на две рубашки, – это тоже указывало на женщину. Иерофей, как видно, еще об этом не знал, а о своем походе к Вауле не рассказывал Феофании. Разыскания кормильца и бабки подкрепляло одно другое, но ясности вносили не много. Это стоило сначала обдумать.

– Спасибо тебе, Ахромеич! – Роман встал и обнял поднявшегося боярина. – Сделал что смог. Бог не без милости.

Иерофей понял, что добавить им нечего, и простился.

Молча раздевшись, оба брата наконец-то улеглись на собственные родные скамьи, на свои пуховые перины, которые Феофания обновила ради такого случая. Полежали, впитывая долгожданный уют и безопасность родного дома.

– Так ты пошлешь туда… – начал Всеволод, но замолк, испугавшись, что Роман успел заснуть.

– Куда?

– Да во Вронск! Дядька сказал, ты обещал Святославу весть послать, что, мол, все улажено, пусть осенью присылает дочку. Или нет?

– Ох, на три недели припозднились! Спасибо, что сказал. Я и этого не вспомнил. Они же там ждут…

– Так ты берешь ее? – Всеволод, лежавший на спине, повернулся к брату и приподнялся на локте.

– А как же нет? – Роман по привычке избегал лишних движений, чтобы не потревожить раны. – Слово дал, крест поцеловал. По рукам ударено.

– После всего возьмешь?

– После чего? – Роман все же повернул к нему голову.

– Так… дядька сказал… молодая баба… Уж не она ли нас с тобой, брате… волками оборотила?

– Чего? – повторил Роман, но на этот раз чуть не подпрыгнул на лавке и повернулся. – Ты бредишь?

– Может, оно и бред. – Не настаивая на своей догадке, Всеволод опять лег и уставился в потолок. – Но все указывает, из-за обручения твоего мы того… у дружины на глазах исчезли невесть куда. Как ты реку ту, Тайминку, перешел, а на этой стороне уже наша земля…

– А ты как? Ты же во Вронске вовсе не был!

– Я… – Всеволод вспомнил, как просил бога никогда не разлучать его с братом. – Я подумал… Тетка Лекся говорила как-то, мол, бывают такие чары, что кладутся на кровь. А кровь-то у нас с тобой одна. Одинаковая.

– Откуда им во Вронске взять мою кровь?

– Ты где-то там ее и проливал.

– За мной один Богдалец ходил, а он человек верный.

– Богдалец твой! Кто он такой, откуда взялся? Что ты знаешь про него?

– Говорит, по дороге к войску пристал. Я спрашивал, откуда он, какого рода. Сказал, деревни Райки, сирота. Отец мне, говорит, один господь небесный, а мать – матушка Пресвятая Богородица.

Всеволод тихонько хмыкнул, а Роман и сам понимал, что родство это хорошее, но недостаточное. Он снова лег, но чувство покоя и безопасности как рукой сняло.

Они помолчали.

– Ты ее, невесту-то, помнишь? – донеслось с той стороны горницы. – Могла бы она…

– Не помню, – тихо признался Роман. – Иногда мелькает что-то… Вроде лицо, брови темные дугой, глаза большие, коса темная, длинная, рубаха белая… Руки помню, вроде гладят меня по голове… Голос… утешает вроде. А я хочу ей сказать, что люблю ее, да почему-то не могу…

– Будешь посылать, чтобы везли ее?

– Ну а как же? – с обреченностью ответил Роман. – Слово дал. Пусть едет. Может, тогда и выясним, кто чары наложил…

– Не было бы поздно! – хохотнул Всеволод. – А то все свадьба волками в лес убежит… не бывало, что ли? Тетка Лекся рассказывала: когда она молодой была, одного жениха вот так испортили – прямо со свадьбы убежал. Не вернулся вовсе.

– Ты бабью болтовню слушай больше.

– Тетка Лекся не болтает! Она ж не Вивея…

– До Рождества Богородицы далеко еще. Может, до тех пор прояснится дело. А пока давай спать наконец!

Апракса во Вронске в это время уже владела отгадкой, но, не зная о приключении братьев Глебовичей, приняла ее лишь за неразрешимую загадку. И до самой осени ничего не прояснилось, а потом еще хуже запуталось.

Яблочный Спас[74]

Агнея, жена Ермолая-бортника, ходила вечером встречать корову из стада, а воротилась, чуть не плача.

– Ахти мнеченько, закрыли[75] бычка успенского! – Едва войдя во двор и увидев у крыльца Елесу, свою дочь, Агнея горестно всплеснула руками. – Ильяшка, змий этот беспутный, проворонил его! Небось в тенечке провалялся, а скотина ушла! Небось с девкой какой под кустом ракитовым прохлаждался, а до стада ему нужды нет! И ладно бы какая худая коровенка – так нет, успенский бычок! И когда – до братчины седмица осталась!

– Где он? – Елеса пошла к ней навстречу.

– Бес этот ленивый? В лесу, вестимо. Бычка пошел искать. Я ему говорю: ступай ищи, иначе на братчину тебя самого бычком оберну да и отдам! Пусть люди добрые тебя съедят, косточки обглодают! Вот наказал бог сыночком!

Елеса фыркнула от смеха:

– А он что?

– Что он? Хохочет, бес… бессоромный! Придут мужики, скажут, где бычок наш? А я что? Я уж пошептала, чтобы хоть нынче не хватились, да после так не пройдет, хоть обшепчись!

Причитая, мать повела корову в хлев доить.

– Не кручинься, матушка! – сказала Елеса ей вслед. – Ильяшка потерял – он и найдет.

– Бесы лысого он найдет!

– От слова не сделается! – пробормотала Елеса в спину матери, живо воображая эту встречу.

Старший брат Елесы был весьма хорош собой. По всеобщему мнению в селе Милово, это было его единственным достоинством и потому приносило один вред. Красивый, сильный и ловкий, он был непригоден ни к какому делу, будто столетний хромой дед. Чтобы не ел даром хлеб и не позорил вконец родителей, его пристроили в пастухи, но и там его работа заключалась в том, чтобы утром выгнать стадо на луга или в лесок, а вечером пригнать обратно. Все остальное делали собаки, а Ильян весь день дремал в теньке. Девки хохотали над лентяем, но и вздыхали тайком – один вид Ильяна повергал их в тайное блаженство. Всякая знала, что муж из него, как из гнилой соломы кнут, но посватайся он – едва ли какая устояла бы. К счастью для девок, жениться Ильян даже не думал, и родня его к тому не понуждала.

Родители знали за ним еще кое-какие достоинства, неведомые сельчанам. В пору созревания лесного меда Ермолай обходил свои бортевые деревья, и вот тут Ильяну цены не было: с ловкостью, будто огонь, он взбирался на самые высокие сосны и извлекал медовые соты, ничуть не боясь пчел. И пчелы его не трогали – вились вокруг густым облаком, но не касались.

Ужинали мать и дочь вдвоем, как часто бывало летом. До темноты Елеса несколько раз выходила поглядеть, не идет ли брат, не ведет ли красного бычка, но, возвращаясь, коротко качала головой. Стараясь не подавать вида, чтобы не вызвать нового потока материнских жалоб, она тревожилась. У Ильяна, при всей его безалаберности, скотина никогда не терялась. А тут не что-нибудь – трехлетний бычок, нарочно выкормленный миром для Успенской братчины. За эту скотинку Ермолаево семейство отвечало перед всем приходом. И вот такая незадача! Неспроста…

– Придется на роздорожицу идти, – окончив ужин, сказала Агнея. – Чует мое сердце, сам бычок не воротится. Уж коли закрыли, так закрыли.

– С чем идти?

– С клубочком. На заре сделаю, в полночь пойдешь.

Елеса промолчала, только губу слегка прикусила, пряча досаду. С семи лет мать начала давать ей поручения, для исполнения которых нужна немалая смелость. Смелость «знающего человека» и есть его сила, а сейчас был такой случай, когда в том и другом есть прямая нужда.

Успенская братчина, справляемая после жатвы, призвана и отметить удачное лето, и возблагодарить бога за хлеб на предстоящую зиму. Для каждой в Милове растили до трех лет бычка: зимой его кормили общими усилиями, а летом он пасся с сельским стадом. Исчезновение красного бычка будет понято как очень дурной знак, предвестье всяких бед. Пропади какая другая скотина, было бы горе только для одного хозяина, но успенский бычок был общим достоянием, и нерадивый пастух оказался бы виноват сразу перед всем миром. Самого Ильяна не тревожило ничто на свете, но его семья – родители и сестра – понимали, что злить мир им не следует. В Милове к ним относились с уважением и с опаской, как всегда относятся к «знающим» людям, а опасение всегда таит в себе скрытую неприязнь. Этому чувству только дай повод – и скрытое опасение выльется в открытую ненависть и вражду. «Знающие» живут на грани того и этого света, а тот свет лукав: несет и добро, и худо, как выручит, как и сгубит. Потому и отношение к нему всегда колеблется, и малейшая капля может создать перевес. К знахарям бегают за многими нуждами: вылечить, сыскать заблудившуюся скотину или иную пропажу, снять сглаз или порчу, погадать, помочь в незадавшейся любви или, напротив, отогнать любовь постылую. Но все эти дела – палки о двух концах; кто порчу снимает, тот может и наслать, сколько ни клянись, что дурными делами не занимаешься.