Лексана, плача, обняла ее...

От радости Лексана забыла свой гнев на Иерофея, и тот, обрадованный этим, послал за Ратимиром и Доброславом Самсоновичем. Лексана сама рассказала им всю повесть, скрыла только, зачем Агнея унесла младенца: мол, сочла мертвым, а потом не стала возвращать, зная, что незаконное дитя родным не слишком нужно; еще, пожалуй, скажут, что мертвенького другим подменила.

– Так эта княгиня из Милова – моя дочь? – заревел Ратимир, когда до него дошла суть рассказа. – Виринея ее родила? Мою дочь? Не знатка того, а моя она?

– Все ж видели, что Елеса на отца походит, на Ермолая то есть? – вставил Ельдига. – Как же так?

– И Ермолай, и Елеса походят на Вирилада. Он Ермолаю был отец, а Елесе дед, только не через Ермолая, а через Виринею, – пояснила Лексана, быстрее всех разобравшаяся. – Ермолай Елесе не отец, а дядя по матери! Виринее он сводный брат. Ишь как все сплелось!

– На тебя она больше всего похожа, Лексенька, – с умилением сказал Иерофей, чуя, что на радостях прощен. – И ты сорок лет назад такая же была: смугловатая, темнобровая, коса в руку, глаза огненные… Кто раз увидел, уж не забудет…

– Видать, да! – Лексана порывалась и засмеяться и заплакать.

Мало кто помнил ее юной девицей, и сама она не сразу поняла, отчего ее так потянуло к дочке Агнеи из Милова.

– Так мы и впрямь теперь с княгиней в родстве! – сообразил Доброслав Самсонович. – Вот бог милует!

– Что делать будем? – спросила Лексана. – Она мне внучка, жемчужинка моя драгоценная, я ради нее хоть в огонь кинусь! А вы, бояре?

– Да мы за нашу княгиню горой! – завопил Ратимир. – Я ж теперь князев тесть получаюсь!

Весь остаток дня они толковали, как быть. Решили правды народу не объявлять, но Всеволода с женой скорее вернуть и заново присягнуть на верность.

– И коли мы, роды лучшие, будем за них, кто против них?[146] – подвел итог Ратимир, такой же довольный и гордый открытием, как еще недавно был раздосадован женитьбой князя на крестьянке.

***

Утром многие плечеевцы вскоре после рассвета заметили на улицах непонятную суету: все бежали куда-то в одну сторону, но страха не было заметно, скорее удивление. «На бугор! На бугор! – слышались зовущие голоса. – Где Костригу жгли!» На бугре еще виднелись остатки костров, над самым большим вчера высился обгорелый столб. К этому месту все и бежали.

Когда на дороге с севера показался небольшой обоз – трое саней, при них три десятка всадников, – над толпой взмыл гул. Каким-то образом уже стало известно: князь возвращается, и толпа не расходилась, топталась на снегу, переговаривалась.

– Верно ли возвращается?

– Сегодня, да?

– Бояре сказали, нынче же будет.

– Простил нас, дураков, значит?

– Простил, он же нам отец родной, мы ему дети.

– И с княгиней?

– А как же? Куда ж ему без нее? Кого, как сказано, бог сочетал, того человек да не разлучает.

– Ну, дай бог, дай бог...

Отряд возглавлял всадник, на ветру вился красный плащ, будто огненное крыло. Его узнали, крики усилились. Отряд приблизился к бугру, уже можно было разглядеть лица. Вдруг всадник застыл, придержав коня, и уставился на бугор. Потом повернулся к саням и что-то сказал, показывая рукой... Женщина в красной шубе привстала в санях, вглядываясь, потом отряд прибавил хода.

Толпа раздалась в стороны. Среди криков и летающих в воздухе шапок Всеволод подъехал почти к самому кострищу, соскочил с седла, помог Елесе выйти из саней. Держась за руки, изумленные не менее прочих, они подошли к тому месту, где недавно сгорел поднятый на кол Костирига...

Обгорелого кола не было. На ту же высоту тянулось из земли стройное дерево черемухи. Среди зимы густые ветки были покрыты зеленой листвой, а между ними обильно белел... нет, не снег, а метелки черемухового цвета. Влекущий сладкий запах разлетался по ветру далеко вокруг бугра, вся толпы вдыхала его и оттого кричала еще громче, еще радостнее.

Елеса подошла к стволу, погладила кору. Это не сон: обгорелый кол сделался деревом и расцвел.

– Ты видишь? – вымолвила Елеса, с трудом оторвала взгляд от дерева и перевела на Всеволода. – Мне не мерещится?

– Я вижу. – Всеволод тоже провел рукой по коре, теплой среди зимнего холода. – Сперва образ прояснился, теперь вот кол расцвел. Бог за нас – и кто против нас?

Елеса припала к его груди, зажмурилась, глубоко вдыхая черемуховый дух. Голова кружилась. Всю дорогу Ратимир ухаживал за ней, все повторял «дочка, дочка!» Даже прослезился в тот первый вечер, вспоминая, как приехал из степи и вместо Виринеи нашел ее могилу. Елеса видела, что родству с ней он искренне рад – и даже не ради княжеской чести, а ради Виринеи, не забытой им за двадцать лет. «Верность у нас в роду», – подумала тогда Елеса и посмотрела на Всеволода.

Да трудно ли быть верным, когда любишь кого больше жизни?

Вскоре ее ждала встреча с Лексана – ее родной бабкой. И с матерью – Агнеей. Зная правду, Елеса не могла мысленно заменить Агнею какой-то другой женщиной, никогда ею не виденной. Сколько бы Ратимир ни ухаживал за Елесой, она не думала, что когда-нибудь в ее сердце он займет место Ермолая. Пусть бояре именитые примирились с новой княгиней, обнаружив в ней кровь исконных знатных родов, для себя она останется крестьянской девкой из села Милово, ставшей княгиней благодаря мудрости и любви.

– Леся, посмотри, что это? – вдруг сказал Всеволод, и она подняла голову. – Глянь, это что – молния? Гроза будет, в этакую пору? А грома не слыхать.

Елеса повернулась, и Всеволод обхватил ее сзади. С бугра было далеко видно – Ока подо льдом, заснеженные поля, темная каемка дальнего леса. В серых облаках над лесом мелькало что-то яркое, огненное. Елеса вгляделась. Живая молния носилась среди туч, то свивалась в кольцо, то струилась пламенным ручьем.

– Это, свет мой... Это змий огненный вышел в небо синее, на поклон к трем зорям. Зовет он зарю вечернюю – Марью, зарю полуночную – Макариду, зарю утреннюю – Апраксинью. Как найдет, поцелуем жарким разбудит – и наступит весна.

Елеса снова повернулась к Всеволоду, и для них двоих весна наступила в тот же миг.

Сентябрь 2026, Санкт-Петербург – Великий Новгород

Роман «Змиева погибель» есть ретеллинг литературного произведения середины XVI века, чье полное название выглядит так:

«Повесть от жития святых новых чюдотворец муромских, благовернаго и преподобнаго и достохвалнаго князя Петра, нареченого во иноческом чину Давида, и супруги его, благоверные и достохвалные княгини Фефронии, нареченныя во иноческом чину Ефросиии».

Создан он был «смиренным мнихом» Ермолаем-Еразмом в качестве жития этих святых, но в Минеи принят не был из-за своего слишком светского облика. Сам по себе этот литературный памятник очень неоднозначен и интересен, о нем пишут целые книги. Но я, чтобы не растекаться мыслию, постараюсь осветить только те его особенности, которые подвигли меня взяться за его пересказ.

Текст «Повести» легко найти, здесь я очень кратко обозначу основные этапы ее сюжета.

- К жене муромского князя Павла летает змей-любовник.

- Выясняется, что одолеть его может некий Петр с Агриковым мечом (не спрашивайте).

- Петр, младший брат Павла, при помощи ангела находит в монастыре Агриков меч.

- Петр убивает змия в палатах своей снохи, но кровь падает на него и он заболевает чем-то вроде проказы.

- Ему ищут лекарей, некий отрок находит в Рязанской земле крестьянскую девушку Февронию. Она берется излечить Петра хлебной закваской, но требует, чтобы в уплату он на ней женился, и отвергает богатые дары.