– Скажи им, что я уйду! – взмолилась Елеса. – Уйду, оставлю тебя, не потяну за собой. Скажи им – ты не виноват, я не гожусь тебе в жены, я...

– Молчи, – сказал вдруг Всеволод, будто напал на новую мысль.

Кострига тем временем догорел, перегорели веревки, державшие сноп на шесте, и горящая солома посыпалась вниз, рассыпая тучу черного праха, искры и дым.

Всеволод повернулся к толпе и поднял руку. Гул чуть ослаб. Тогда Всеволод выхватил Георгиев меч из ножен и поднял над собой. Толпа стала затихать, следя за блеском огня на клинке.

– Слушайте, плечеевцы! – крикнул Всеволод. Второй рукой он взял Елесу за локоть и передвинул вперед, чтобы она встала рядом с ним. – Это – моя княгиня, Елеса Ермолаевна. Она меня дважды спасла от проклятий наведенных. Она мне счастье принесла и всей земле нашей принесет, в том судьбы божии. Такое счастье, что даже... – Всеволод огляделся и показал себе за спину, – даже этот вот кол обгорелый зацветет! Кого бог соединил, того человек не разлучает, так ведь в Писании сказано. Не нравится вам она? Не хотите ее княгиней иметь? Как хотите. Только мне с ней разлучиться нельзя. Она уйдет – я уйду. А вы живите как знаете, ищите себе какого хотите князя. Пошли.

Всеволод взял Елесу за руку и двинулся вниз по склону бугра, на толпу. В другой руке он держал опущенный Георгиев меч. Опомнившись, отроки бегом устремились вперед, и толпа раздвинулась, пропуская их к саням.

Еще до рассвета с княжьего двора выехало трое саней, окруженных двумя десятками всадников. В одних санях сидела Елеса, в других – Аниска и Лиска среди коробов, на третьих громоздились пожитки и припасы. Елеса дрожала от холода зимнего утра, от недосыпа и душевной усталости. Ночью опять почти не спали – собирали пожитки и готовились к отъезду. Только под утро удалось немного подремать.

– Ты это на самом деле... – начала она, когда они вчера ночью прибыли на княжий двор.

– Ну а как же? – еще с неутихшим гневом ответил Всеволод. – Мое слово княжеское.

– Но, свет мой... Где же видано, чтобы князь от стола отрекался...

– А где видано, чтобы от жены отрекаться? В Писании сказано – прилепится человек к жене своей... Да что Писание! Мне Ростиславна сказала на прощание: держись, мол, за жену, коли уж выбрал и повенчался, и тогда не найдет к вам дороги никакой змий. Вот я вчера видел этого змия – истинный был змий, о тысяче очей горящих, о тысяче пастей грозящих, о тысяче жал язвящих! Да не на такого напал!

– Но я же тебе в жены чуть не силой навязалась! – Елеса и любовалась им, и горько жалела о бедах, которые на него навлекла.

– Я согласился. Я слово дал и его держу, – угрюмо ответил Всеволод, мысленно еще глядя в глаза враждебной толпе. Теперь, когда они были дома, его начала запоздало бить дрожь, но это только усилило его упорство. – Да и то... Елеся! – Он обнял ее. – Перестань. Я тебя ни за что не оставлю. Не знаю, что бы я делал, будь та лекарка страшной и злобной, но я тебя полюбил, как... как только разглядел. Не силой ты меня в мужья взяла, я сам того желал. И если твоя мать волка в человека превратила, потому что любила, неужели я отступлюсь, когда ты... всего лишь заяц! – Смеясь, он притянул к себе голову Елесы и прижался лбом к ее лбу.

Елеса больше не спорила, хотя и начала собираться с чувством, что им предстоит путь в дремучий лес или на тот свет. Но все оказалось не так страшно.

– Поедем в Буенец, – сказал Всеволод. – Слыхала про такой город? Мне отец его отписал, еще когда я только родился. Не очень далеко, за два дня доедем, а будет погода ясная, и быстрее. Там терем не сказать чтобы богатый, я там бываю-то раз в год. Но люди хорошие.

Сердитый на весь Плечеев, Всеволод уехал, ни с кем не простившись и не оставив никаких распоряжений. Елеса было напомнила: кого ты за себя-то оставляешь, дела вершить?

– Никого! – злорадно ответил Всеволод. – Пусть сами решают. Поживут пусть без князя, посмотрим, как их бог помилует.

Рассвело, настал первый день Великого поста, что продлится до самой Пасхи. Шумное гулянье осталось позади, пора было приниматься за работы, и люди выбирались из домов с гнетущим чувством несчастья. Толкались по улицам, расспрашивали друг друга, что слышно. Скоро стало известно, что князя в городе нет – уехал с ближними отроками и жену свою увез. Куда – неизвестно. Всех томил неясный стыд из-за этого раздора, понемногу поговаривали, что, мол, раз уж повенчался, так жена не рукавица... Да и парень-то молодой, и двух месяцев со свадьбы нет, какой же молодец так быстро от жены отлепится? Вздыхали и крестились, не зная, как лучше: жить с княгиней, имеющей родство среди крестьян и оборотней, или вовсе без князя и княгини. Бояре, тоже утром обнаружив, что остались без головы, ходили за советом к владыке Василию, собирались в осиротевшей престольной палате, смотрели друг на друга: как будем жить? Как дела решать? В роду князей плечеевских никого больше не осталось, а искать себе князя в другой земле... Может, сыскать его не трудно, хоть у владимирских, хоть у рязанских князей есть сыновья, но чужой князь привезет своих бояр, им раздаст все выгодные должности и села, а нам куда?

В Буенец Всеволод с Елесой прибыли на второй день еще до сумерек. Город на высоком холме, обдуваемом ветрами, состоял из небольшого детинца на краю мыса и такого же небольшого посада за валом, в пять-шесть улочек. В детинце имелась церковь Благовещения, на посаде – Спаса, обе маленькие, деревянные. Всеволод с утра послал вперед Иванку Рябого предупредить о своем приезде, чтобы хоть печи в тереме затопили, и, когда небольшой обоз прибыл к подножию буенецкого мыса, ему навстречу выступили чуть ли не все жители. Впереди шли оба попа с иконами, в церквях гудело било – колоколами тут не были богаты.

– Будьте здоровы, мужи буенецкие! – весело кричал Всеволод с коня, помахивая рукой. – Вот, приехал к вам, посмотреть, как поживаете, жену молодую показать!

Народ радостно кричал, местные старейшины встречали Всеволода у терема с хлебом на рушнике. Здесь уже знали о смерти Романа, о восхождении на плечеевский стол Всеволода, который с детства был для них «своим» князем, о его женитьбе, и на Елесу в санях устремлялись сотни взглядов, горящих любопытством. Однако, ничего дурного здесь о ней не слышали; бабы пускали слезу от умиления при виде молодой красивой пары, слышалось «Благослови тебя бог, лебедушка наша! Дай бог поскорее детушек!». Елеса улыбалась, махала людям рукой.

В тереме топились все печи и было тепло. Здесь круглый год жил тиун с немногочисленной челядью, и к приезду князя успели только сварить каши, но после двух дней пути по холоду никто не привередничал. Несколько нижних палат, где жили дружина и челядь, две горницы наверху, куда вело внешнее крыльцо, а внизу подклет для припасов – вот и все хоромы. Утварь была самая простая – столы, лавки, старые лари, из которых только один был с красивой резьбой, но зато с треснутой крышкой. Короба перенесли из саней наверх, Лиска с Аниской стали обустраиваться. Елеса повесила в большой нижней палате темный образ из своего приданого и пошла смотреть хозяйство и припасы. Скота было мало, припасы самые простые, но скудость этого хозяйства даже успокоила Елесу – с этим-то она управится.

Первый вечер прошел в суете устройства. Всеволод жалел: эх, кабы не Великий пост, поехали бы сейчас на лов, добыли бы лося или кабана. Сейчас они даже не могли устроить пир для местных лучших мужей. Жизнь предстояла довольно скучная. К Всеволоду с утра уже потянулись люди с разными своими делами и обидами, Елеса как могла занималась обустройством, чтобы почувствовать себя дома. Сколько им придется прожить в Буенце и чем все это кончится, она старалась не думать. Жители были явно рады, что к ним явился их князь, – почетно побыть стольным городом! Елеса ощущала себя в безопасности, и после пережитого в Плечееве тишина Буенца была даже приятна. Поначалу она боялась, что Всеволод скоро заскучает по богатству и оживлению Плечеева, пожалеет, хотя бы в душе, о своем решении. Но через несколько дней поняла: ни о чем жалеть Всеволод не собирается. Веселый отрок стал мужчиной, принимающим решения по внутреннему убеждению и готовым терпеть неудобства ради того, что считал необходимым для чести. И если случалось ей видеть мрачность на его лице, при взгляде на нее глаза его теплели, и он улыбался.