Словно отвечая этим ее мыслям, в широком рукаве белой нарядной рубахи шевельнулось нечто живое. Елесу снова пробрала неприятная дрожь. Она ничего не может изменить. Ночь на жальнике, Могильный Дед с его посохом железным, мрачная решимость матери, которая от этого поручения стала словно другим человеком… Не по своей воле они разбудили темный свет, и то, что оттуда вышло, так просто не загнать назад…

…Добравшись с жальника домой, Агнея и Елеса повалились спать без сил – огня в избе не зажигали, не ели, только выпили воды и улеглись, крепко заперев дверь. И мать, и дочь не в первый раз выходили на встречу к темному свету, но давно никакая встреча не утомляла их так, как это гощение у Могильного Деда. Короб с добычей Агнея не стала заносить в избу, оставила в сенях. По уговору с княгиней Феофанией, за неделю до Рождества Богородицы Ермолай должен был отнести это все в Плечеев, а пока Агнея хотела припрятать наговоренные поклады[104], особенно мертвую кость, в погреб, но не стала возиться в темноте.

Елеса заснула почти сразу, но это был странный сон. Зыбкий и в то же время вязкий, такой, какой не давал ни расслабиться и раствориться в безмыслии, ни проснуться. Стояли перед глазами старые бугры-курганы, поросшие кустами, бурьяном и березами. Шевелилась высокая, белесая в лунном свете трава, как отдельное живое существо. Между березами мелькал Могильный Дед, такой же белый и с посохом в руке, показывался то здесь, то там, перемещаясь с быстрой, недоступной человеку. Метался, как испуганная птица. В этом полусне Елесе мучительно хотелось уйти прочь, но она не могла отступить даже на шаг. Было ощущение ловушки: ей только показалось, будто она ушла с бугров, а на самом деле она там теперь навсегда, как те, кто под буграми лежат. Она их потревожила и тем попала в полон, они ее не отпустят. Она теперь будто белая березка, прочно привязанная корнями к могиле на краю жальника. И чей-то железный нож распарывает земляную шкуру, тревожит ее корни, скребет по самим костям…

– Каково, а? – возмущенно и притом жалобно говорил рядом незнакомый голос. Странно, что у Могильного Деда такой – молодой, звучный, даже певучий. – Тебе бы так. Триста лет тут лежу, а то еще роются во мне, покоя не дают. Отдай мой палец, слышишь? И колечко отдай. Не для тебя готовил. Для невесты моей. Невеста моя… Как же ее звали-то? Неужто забыл? А вроде бы помнил. Коса… Зорька моя ясная, где же она? Уж как я ее любил, лапушку мою, ласточку, ягодку сладкую! Да увела меня другая невеста, ревнивая, суровая… Ну, эта. Та, что всякого отрока стережет… Вот и я у нее уж триста лет в гостях сижу. Надо бы мне домой, меня невеста ждет. Да как я к ней без колечка-то пойду? Отдай кольцо, слышишь?

Голос болтал и болтал, то жаловался, то пускался в мутные воспоминания, не говоря ничего определенного. Звучал то ближе, то дальше, будто его колышет ветром, но не уносит. Потом опять мелькнул Могильный Дед, застучал посохом, так что все вокруг затряслось – и бугры, и березы, и сама луна в небе. Голос отдалился, рассыпался на дрожащие звуки-блики, словно лунный свет на потревоженной воде, и совсем угас. Настала тишина, пронизанная тягостной серой тоской.

До утра Елеса спала плохо, но гости к ней больше не являлись. Утром рассказала матери – что сумела вспомнить.

– Час от часу не легче! – Агнея всплеснула руками. – Палец просил отдать? С кольцом? Это он, видеть, и есть, что под тем бугром лежит.

– Покойник…

– Не унял его, видать, Могильный Дед.

– Так может, вернем? Я сбегаю. Одним духом обернусь.

Агнея подумала и вздохнула:

– Этот вернем – придется другой искать. Без мертвой кости я сама скоро в такую кость превращусь. Попробую еще путь ему затворить. Он вреда-то не сделает… не успеет. Отнесет отец кость в Плечеев – пусть он туда и ходит, кольцо свое просит, у кого сам знает.

На усталом, бледном лице ее отразилось мрачное удовлетворение – живо представила, как покойник досаждает противной старухе Феофании, чьей волей он и был потревожен. Вот бы он у нее душу вытянул – поделом ей, грымзе старой…

Мечты были напрасны: Ермолай унес кольцо, вместе с шелковым гороховым стручком и прочими покладами, в Плечеев, но покойник за ним не пошел. На другую ночь Елеса опять ощутила рядом его незримое присутствие. Из темноты доносилось обиженное бормотание, смесь угроз и жалоб, на нее веяло холодом, словно чья-то очень-очень холодная рука скользит над самым лицом, вызывая дрожь от одного ожидания: вот-вот коснется, обольет зябкой дрожью... Не сразу ей удалось вырваться хотя бы в зыбкую полудрему и с трудом, будто веки склеены, открыть «заячий глаз».

И тогда она его увидела.

Он как будто отражался в ручье лунного света, но из-за дрожания бликов его было трудно рассмотреть. Парень, может лет двадцати, но это впечатление скорее от голоса, чем от затененного лица. Его глаза Елеса видела как два сизых огонька из темноты, налитой в глазницы. Образ его дрожал, как отражение в воде, по которой идет сплошная рябь: вроде вот он, но не уловить взором убегающую тень.

«Кто ты? – с трудом спросила Елеса; даже в мыслях трудно было собрать подходящие слова. – Как твое имя?»

«Имя? – Блазень[105] будто удивился. – Да откуда ж я знаю? Ты, чем пустые вопросы, задавать, скажи лучше, где невеста моя?»

Голос его тоже рябил, колебался, то усиливался, то стихал, и приходилось изо всех сил напрягать слух, чтобы разобрать слова, произносимые с непривычным выговором.

«Кто она?»

«Ты мне и скажи. Я же ее… Зовут ее… – Блазень сильнее задрожал от усилия вспомнить, схватился руками за лицо. – Красивая такая… ну, такая! Не помню! Ищу ее, ищу… Все дороги, все тропки-стежки прошел, все искал. Пока не сыщу, не могу своим путем-дорогой уйти. Как же я к дедам без жены приду? Не примут. Назад отправят. Скажут, жди, пока срок твой выйдет…»

«Твой срок давно вышел. Три сотни лет – не суждено тебе было столько прожить».

«Три сотни! – Блазень уставился на нее, моргая: огоньки глаз то гасли, то снова вспыхивали. – А хотя бы и четыре! Пока не сыщу свою невесту, не пойду к дедам! Может, это ты?»

В мертвом голосе звучала жадная надежда, и Елеса содрогнулась. Что-то было сделано не так триста лет назад при погребении этого парня – может, по неумению, а может, и по злобе. При жизни успев обручиться, он не разорвал связь с невестой, и эта связь не позволила ему уйти. Может, был приворожен, от той ворожбы и помер, а уйти не смог, чарами привязанный к белому свету? Невеста, статочно, потом вышла за другого, изжила свой срок, а может, уже и вернулась в ком-то из своих правнучек, а неудачливый жених все ждет ее на давно забытом жальнике. Они, Агнея с Елесой, раскрыли могилу, растворили ему выход наружу, и он, весь посмертный век томимый одной жаждой, пустился на поиски. Дай она слабину – утянет за собой ту, что первой прикоснулась к его позеленевшему в земле колечку, еще не поняв, что это такое.

Елеса задержала дыхание, словно в последний миг остановилась на краю проруби. Как его отвадить от себя? Есть же средство – то самое дело, ради чего его потревожили…

Как неудачно Агнея выбрала могилу! Взяли бы они палец от дряхлой старухи, давно ушедшей своим путем – теперь спали бы спокойно. Как же Агнея не учуяла?

«Знаю, где твоя невеста. – Елеса старалась говорить уверенно. – Не я это, но путь к ней укажу. Пока ты прохлаждаешься, ее за другого выдают».

«Да что ты! – Блазень испугался. – Веди меня скорее!»

Хоть он и помнил про триста лет, не сознавал, что невеста столько дожидаться не могла.

«Сейчас еще нельзя. Скоро у нее свадьба, на свадьбе ты и объявишься. Кольцо ей передашь, она к тебе и воротится. А пока ступай восвояси. Вернешься, как позову. Сгинь!»

Блазень сгинул, но на следующую ночь явился опять, все с теми же речами – про невесту, про кольцо, про свое беспокойство. Елеса допытывалась о его имени, надеясь через имя забрать его в руки; он стал припоминать, но это оказалось нелегким делом.