Жених с братом и дружками сели на коней; толпа раздалась в стороны, очищая путь к воротам. Под крики и звон в соборе тронулись через площадь, мимо собора, к Домогощей улице, к дому Вивеи, где ждала невеста. Феофания осталась на высоком крыльце, помахала вслед белым платочком.

Потом опустила руки и застыла. Взгляд ее был так тяжел, словно не свадебный поезд она провожала, а погребальный. Внук ее выбрал свой путь, она – свой. Приняв решение однажды, она уже не могла отступить. Пусть было еще не поздно, но в ее мыслях уже все свершилось. Одна-одинешенька, она с высоты крыльца смотрела вслед уехавшей жениховой дружине, словно сова на вершине дуба, – недоступная и непонятная людям…

***

– Что за люди приехали? – во весь голос вопрошал на высоком крыльце Вивеиного терема ее сын, молодой боярин Дорожай Годынович, хотя знал ответ не хуже, чем десятки собравшихся на дворе. – С шумом и гамом сюда вбегаете, тихую нашу беседушку нарушаете!

– Вот подхожу я ко новым сеням, ко частым ступеням! – задорно отвечал ему Ратимир со двора, помахивая звенящей плетью. – Иду я, озираюсь, да поближе к дверям подвигаюсь. Экия, сватушка, у вас высокие сени – как бы нас телята не съели! Через порог насилу ноги переволок – а головой-то я и в потолок, всю сажу у сватушки уволок!

Дружка был среднего роста и упереться головой в потолок не мог, но рассказывал так уверенно, что весь двор, ожидавший этих речей, хохотал. За Ратимиром, расчищавшим дорогу сквозь толпу, женихова дружина следовала к высокому крыльцу, ведущему в верхнее жилье.

– Через порог перебрался, у меня гашник оторвался! Я нагнулся, головой воткнулся, зубами связываю, никому не сказываю! Посторонися, народ, дружка идет! Не задеть бы кого, не изорвать бы чего. Вам бы, тетушка, на ножку не наступить, а вас, молодушки, за ручку не ухватить! – При этих словах дружка весь ловко поймал ближнюю к нему молодку. – Вам будет стыдно, а мне обидно… что потуже не прижал!

– Кто же вы такие? – спросил сверху Дорожай.

– Мы приезжие купцы и вольные охотнички! Скачем по зеленым лесам, по густым борам, по чистым полям, по светлым лугам, по золотым теремам.

– Чего же вы ищете? – удивился Дорожай, будто никогда такого не слышал.

– Ищем рыжих лисиц, черных куниц, красных девиц! Нет ли у вас такого товара?

– Есть у нас дорогой товар – красные девицы.

– А ну покажи, кто у вас есть? Будет хороша – заплатим, не поскупимся!

– Да видишь ли, к нам войти нельзя – у нас мертвое тело лежит…

Здесь, у Вивеи, толпа состояла по большей части из баб и девок, пестрела праздничными белыми шушками и вздевалками, расшитыми завесками, блестящими заушницами, красными очельями девок с чередой блестящих узорных дробниц, пестрыми сороками баб, оторочкой и вышивкой. Все гомонили, смеялись, одновременно прислушиваясь к речи веселого старшего дружки.

Только одна девица, такая же нарядная, с красной лентой в длинной темно-русой косе, стояла, словно зачарованная, не сводя глаз с приехавших. Положенных обрядом затейливых речей она не слышала – от потрясения шумело в ушах. Поначалу удалой и задорный, несмотря на средний рост, боярин Ратимир и ей понравился – но потом она взглянула на жениха, сходящего с коня, и будто земля растаяла под ногами, а руки затряслись от холодного трепета в груди.

Это он – один из невольных оборотней. В человеческом облике Елеса видела своих питомцев только по ночам, но благодаря «заячьему глазу», которому темнота не помеха, хорошо рассмотрела. Она не могла с другим спутать это узкое лицо с чуть впалыми щеками, тонкий нос, темную бородку и брови с изломом. Одетый в красное с золотом, с собольей шубой на плечах, бледный от волнения жених был хорош, как Солнце Красное. Не то что в те ночи, когда спал прямо на земле, под кустом, измученный, оголодавший в непривычной ему звериной жизни. Когда, выбегая из леса на четырех лапах, совал лобастую голову ей под руку, умоляя о куске хлеба и человеческой ласке…

Так это был князь! Князь плечеевский Роман Глебович! От этого открытия Елесу затрясло. Она, когда-то кормившая его с приятелем в летних сумерках, шившая рубахи, чтобы вернуть им человеческий облик, теперь пришла, чтобы принести несчастье немногим лучше того прежнего.

Окинув быстрым взглядом женихову дружину, она тут же нашла и второе знакомое лицо. Младший из невольных волков, так же дорого и ярко одетый, румяный, кудрявый, был еще красивее, на его живом лице отражалось лихорадочное веселье.

– Кто это? – Елеса толкнула стоявшую рядом плечеевскую девицу. – Вон тот, кудрявый, в кафтане красном?

– Это? – Девица оглянулась на нее в удивлении. – Ты про князя Всеволода?

– Князь Всеволод? Вон тот, у вороного коня? Кушак голубой…

– Ну да. Ты их не знаешь, что ли? Откуда же ты взялась такая?

– Я… издали. Из Родимовки… Авдотьица я. Впервые вижу.

– А я Катюта, здешняя, с Дровяной улицы. Ну, понятное дело! – Девица засмеялась. – Князья наши хороши, и не скажешь, который лучше! Эх, отчего я не княжеского рода! И не знаю, которого полюбила бы!

Всеволод, оставив коня отроку, шел за братом и Ратимиром к ступеням высокого крыльца. Скользнул взглядом по толпе; у Елесы ухнуло сердце, хотя он не мог ее узнать. Или мог? Что, если они, оба невольных волка, запомнили… хоть что-то запомнили из своей волчьей жизни и при встрече узнают ее?

Но нет, Роман вовсе никого вокруг не видел, да и Всеволод прошел мимо, ни на ком не остановив взгляда. Щебетала рядом Катюта, но Елеса не слышала, не в силах оторвать взгляда от красного узорного кафтана. Широкие плечи, тонкий стан, голубой кушак с кистями, русые кудри… Оба ее прежних питомца здесь. И не помнят, не узнают ее… Она кормила кашей князя с младшим братом! Гладила их волчьи головы. А теперь пришла, чтобы разбить жизнь того из них, кто сейчас идет к венцу…

О Никола Милостивый, Михаил-Архангел! Кто-то же обратил их в волков! Выходит, есть у них враги и помимо Агнеи. Или это все тот же враг – сперва превратил их в волков, думал так избавиться, но они вернулись в Плечеев людьми. В начале лета Елеса расстроила неведомые ей вредоносные замыслы. И вот – теперь вынуждена сама доводить губительное дело до конца!

Боярыня! Боярыня какая-то заставила Агнею наслать на них новую беду! Елеса глянула на крыльцо, хотя сейчас там толпилась только челядь: все ждали выхода жениховой дружины с невестой, которую они сейчас ищут по всем углам и подклетам. Мать упоминала боярыню Вивею – здешнюю хозяйку. Будь та помоложе, Елеса сочла бы, что она пакостит князьям из ревности, сама хочет за кем-то из них быть. И статочно, за старшим! Но если Агнея познакомилась с Вивеей еще до рождения самой Елесы, значит, та князю Роману в матери годится. Или у нее есть дочь? Ради дочери хочет извести его вронскую невесту?

Все эти мысли вспыхивали в уме Елесы, теснили одна другую, сменялись новыми. Что делать, божечки? Как быть? Времени раздумывать почти не было, а дело-то оказалось куда сложнее. Выходит, она избавила князя с братом от волчьих шкур, чтобы сменить одно зло на другое? Даже не зная, зачем это нужно, кому они не угодили? Чьим слепым орудием они с матерью сделались?

– Что ты так таращишься? – Катюта заглянула в ее помертвевшее лицо.

– Влюбилась… – пробормотала Елеса, делая усилие, чтобы отвести глаза.

Девки вокруг задорно засмеялись: мол, еще одна! – а Елеса отошла на шажок от Катюты, чтобы та не заметила, что ее трясет не шутя. Мало того, что она непривычно, неуютно чувствовала себя в Плечееве, среди городской толчеи. От Скотьего торга до Соборной площади нужно было пройти три-четыре улицы, но казалось, здесь легче заблудиться среди высоких боярских тынов и незнакомых лиц, чем в густом лесу. Смущала и тревожила цель, которая привела ее сюда. А тут еще такие открытия! Хотелось на все махнуть рукой, выбраться из толпы и бегом бежать домой, в Милово, к отцу на заимку, где никто ее не сыщет. В лес, подальше от всего этого, от красоты и злобы…