Поднявшись и отряхнувшись, шли по дворам, где хозяйки весь день пекли блины, а гости ходили от одного стола к другому. Весь день до самой ночи по всем улицам звенели бубенцы, гудели рожки, шли игры и пляски. Скоморохи привели медведя, заставляли его плясать, предлагали желающим побороться. И до глубокой ночи горели костры на берегу Оки, разогревали мир земной перед приходом лета. Где-то там во тьме на льду таился дряхлый Кострига – дух прошлого лета. Все это действо последней недели перед Великим постом было призвано, как раньше делали на весеннее равноденствие, отогнать старика Костригу, истощившего свои силы до дна, прочь, отпугнуть его огнем, шумом, жаром молодой любви, которая будет наполнять мир земной новой жизнью. Елеса лучше всех понимала, как важно то, что они с Всеволодом делают в эти дни. Случись неурожай – их будут винить, особенно ее, своим неравным браком нарушившую принятый порядок. Зато дай бог урожай обильный, народ примет ее и назовет матушкой-кормилицей. У нее в запасе имелось действенное оружие, о котором не знал даже Всеволод: случись летом сушь или мокредь, она сумеет сделать так, что дождевые тучи уйдут или придут. Но не все в сложном деле заклинания урожая подвластно огненному змию, и Елесе оставалось следовать правилам и совершать обряды, отгоняющие Костригу прочь. А сейчас, пока ночь тянулась дольше дня, даже при солнце щипал мороз, а припасы прошлого лета подходили к концу, близость Костриги ощущалась очень ясно.

Всеволод тоже думал об этом. Он не любил вспоминать недавнее вслух, но Елеса видела, что муж живет под гнетом недавних смертей в семье, много молится за упокой и просит у бога прощения. Свой брак с Елесой – когда он за сделанное ему добро заплатил высшую цену, отдал самого себя, смирил княжескую гордость и признал крестьянскую дочь за равную перед богом и людьми, – он считал средством искупить невольный и тайный грех братоубийства. На тех, кто его женитьбу осуждал, Всеволод глядел как на врагов своей души. Но благодаря этому же браку у него был способ отогнать мысли о смерти; Елеса надеялась, что его пыл не пропадет даром и вскоре княжеская семья вновь разрастется, возмещая понесенные потери. И сама еще о том молилась, чтобы в детях ее кровь оборотней не сказалась так явно, как в ней самой...

Так, во внешнем веселье и потаенном страхе, на грани жара костров и холода снегов, в борьбе дня и ночи, почти равных по силе, за столами, обильными блинами и пирогами, так что нельзя было все съесть, и на что тратились порой последние запасы зерна, среди обжорства, предваряющего долгий пост и скудость весны и начала лета, проходила Масленица, мать налетия[145]. Настал ее предпоследний день – суббота. В этот день невестка принимает в гостях родню мужа. С утра Елеса разослала отроков ко всем сродникам Рагуила и Иерофея: к его дочерям и зятьям, к Вивее, к ее сыну с женой, даже к родичам Окулины, хоть это и была уже та родня, про которую говорят «нашему плотнику двоюродный кузнец». Родных сестер Всеволод не имел, но дочери крестного отца были ему крестными сестрами, и Елеса приготовила для каждой подарок.

В душе Елеса волновалась: кто придет, кто нет? Она знала: Лексана велит всем дочерям явиться, но если какая скажется больной? Не так чтобы Елеса жаждала дружбы Мариньи или Окулины, но знала, что пренебрежение боярынь к ней ранит и унизит Всеволода. Она-то помнила, что и правда не может ждать чести от знатных родов, но Всеволод к пренебрежению не привык и не хотел мириться с тем, что боярские жены презирают его жену – неотделимую часть его самого. Смиряясь перед богом, унижения от людей он принимать не собирался, княжеское достоинство этого не позволяло.

К полудню гости дружно начали собираться в столовую палату: Рагуил с женой, обе его сестры с мужьями, Иерофей с Лексаной, все три их дочери с мужьями, братья и сестры Ельдиги, Алекси и Воимира. Явилась Вивея с сыном и невесткой, явились две сестры Окулины с мужьями. Родственные связи цеплялись одна за другую, образуя бесконечную цепь. Каждого гостя Елеса встречала у входа в палату, подносила ковш пива, он пил за ее здоровье и целовал ее, потом проходил к столу. Всеволод тоже тревожился с утра – с вредных баб сталось бы сговориться и дружно «захворать», – а теперь веселел на глазах. Столы заполнялись все теснее, челядинки только и бегали с поварни с блюдами блинов и разных закусок, из погребов несли горшки сметаны, меда, варенья, сваренного еще Феофанией. Елеса подумала было, что тут постаралась Лексана, какими-то семейными средствами укротила Вивею, но та не походила на жертву принуждения, сидела довольная и приветливо вела беседы. Что за чудеса? Неужели боярыни именитые смирились с тем, что крестьянская дочь из Милова теперь будет принимать их в этой палате как княгиня? Уже не боятся, что от ее блинов запахнет навозом?

Пока рассаживались, Всеволод показывал мужчинам Георгиев меч – исцеленный, совсем как новый, если не лучше. Два обломка меча нашла в большом ларе Евланья, когда после похорон перебирала и укладывала все пожитки Апраксы перед отправкой во Вронск. В тот страшный день меч, сломанный в схватке, спрятал сам «Роман», который оказался вовсе не князем, а змием. Первый месяц, пока все считали, что он и есть князь, о мече никто не спрашивал: князю виднее, что с ним делать. Позже, когда Апракса умерла, а змий умчался прочь, всем было не до меча, даже Всеволоду, который в те дни не шутя собирался в иноки самой дальней пустыни. И только когда он оправился и объявил о скорой женитьбе, Лексана, взявшись готовить терем к приему новой хозяйки, нашла сломанный пополам меч без ножен в углу на лавке, брошенный, как ненужный хлам. С ржавыми потеками на клинке – от крови...

Когда Лексана принесла меч Всеволоду, в первый миг тот зажмурился от ужаса: вспомнил миг, когда этот меч сломался, а следующим ударом он, Всеволод, оборвал жизнь своего родного брата. Забрав находку у боярыни, он засунул два обломка в старой горнице в щель за ларем и подумал: несчастливый он, Георгиев меч, незачем ему в белом свете оставаться. Отвезти бы его назад в Успенскую церковь и опустить в подпол, где он и пролежал сорок лет. Лучше бы ему оттуда было и не выходить...

Но сделать это сразу Всеволод не решился, а потом ему ночами стало сниться, будто он и есть этот меч, погруженный в промозглую тьму под церковью, лежит, навеки забытый, хранит горькую память о страшных смертях деда и внука... После двух таких ночей Всеволод вытащил меч из-за ларя, завернул в плащ и отнес кузнецам. Левтя и Зорка почесали в затылках и сказали: перекуем, заново родится от огня и воды, авось станет поудачливее.

Перед свадьбой Всеволода Левтя и Зорко взялись за дело: меч разобрали, перековали клинок полностью, начистили, наточили и собрали. На это все потребовалось немало времени, и только на днях, перед окончанием на время Масленицы всех работ, два кузнеца, гордые и довольные, принесли меч князю. Теперь он точно был лучше прежнего: острое блестящее лезвие, сияющие золотом рукоять и перекрестье. Сшили ножны с бронзовым литьем на конце и устье, сделали перевязь – хоть бери и отправляйся в бой. Сегодня, в ожидании гостей, Всеволод принес его в столовую палату и показывал мужчинам; все восторгались, Ратимир упросил дать подержать и размахивал им в углу, подальше от людей, нахваливал его легкость и ухватистость. Стали спорить, разрежет ли клок овечьей шерсти, но тут Всеволод вспомнил, что собрались они не для этого, забрал меч, убрал в ножны на плече и кивнул Елесе: пора.

Елеса взяла блюдо с тремя первыми блинами, которые держала под горшком горячими, и подошла к оконцу. Гости за столами стали унимать друг друга и затихли.

– Господи, благослови наших честных родителей! А вы, наши деды, приходите к нам блинов покушать, помогите нам вашими святыми молитвами, защитите от зла видимого и невидимого.

С этими словами Елеса поставила блюдо с блинами на оконце и перекрестилась. Гости перекрестились вслед за ней.