Не слишком ловко, Святослав, однако, высказался совершенно ясно. Переменившись в лице, Роман снова взглянул на него.

– Вот как…

Уж о чем не думал в последние недели, так это о женитьбе. Даже не знал, есть ли у Святослава дочери.

– А чем худо? – Святослав ободрился. – И вам хорошо будет, и нам. С обидами старыми покончим. Случись еще какой раздор между мною и Ярославом, ты нас примиришь. Господь тебя от гибели уберег не зря ведь? Новую жизнь тебе уготовал. Вот и выбирай, какой она будет. То в твоей воле.

Роман молчал, опустив глаза. Сейчас он не думал о том, какова дочь Святослава, что может стать его судьбой. Куда важнее было – возможно ли привезти домой в Плечеев молодую жену из Вронска и объявить госпожой над всем там, даже над самой Феофанией.

– Не могу… сказать… решить… без совета и благословения бабки моей, Феофании Ростиславны, – вымолвил он наконец. – Она мне… нам с братом заместо матери, на своих руках нас вырастила, уму-разуму выучила.

– Мне с нею не тягаться, – холодно обронил Святослав. – Но тут тебе как у камня на росстани: или ступай под венец, или под куколь монашеский. Иначе никак. Будем с тобою родичами – отпущу с тобою вместе твоих людей, Рагуила с отроками…

– Отпустишь? – Роман вскинул глаза, и лицо его прояснилось. – Они живы… хоть кто-то?

– Не то три, не то четыре десятка есть у меня твоих отроков. Рагуил сам, и еще сыновья боярские – Макарка Корец, Иванка Рябой, Данилка Кривонос, Алекся… как его, всех не помню. Сговоримся – будут у тебя на свадьбе пить. Не сговоримся – я их половцам в челядь продам.

Роман снова потемнел лицом.

– Но коли я с тобой породнюсь, Ярослав меня вором[63] сочтет.

– Это когда ты чуть костью не пал, чтобы его выручить? Едва ради Юрия свой живот не отдал?

– Сам знаешь – былые заслуги недорого ценятся…

– Ну а коли так, то что тебе и толку в таких друзьях? Я заслуг не забуду, вот тебе мое слово.

Роман молчал, и ясно было, что сейчас он не может дать ответа. Но он и не отказал наотрез, и Святослав был вполне доволен беседой.

– А хочешь в храм пойти – ступай, когда пожелаешь, – позволил он на прощание. – Я отрокам накажу…

– Говорил с ним нынче! – объявил в тот же вечер Святослав жене и дочерям. – Сказал, что без бабкиного совета решить не может. Ну, пусть советуется.

Подумав, князь рассудил, что беседа с пленником прошла не так уж плохо: разумеется, имея из старших в семье только бабку, Роман не может решить свою судьбу без ее ведома. А что не очень обрадовался, так был слишком огорошен возможностью, о которой никогда не думал.

– Батюшка родимый, не губи моей жизни молодой! – взмолилась Мария, видя, что дело движется к решению. – Чем я тебе так не угодила, чем провинилась?

– Чем тебе-то Роман не угодил? – Святослав нахмурился. – Он не стар, человек добрый… А тебе в самую пору под венец идти.

– Да разве мне в версту такой жених… из поруба? Позор какой! Еще бы нищего с паперти подняли!

В мыслях Марии Роман был врагом, пленником, израненным и заключенным в поруб; ей казалось унизительным выйти за такого, а что в будущем он станет совсем иным, она не могла вообразить. Для нее существовал только сегодняшний день, как это свойственно молодым.

– Ох, желанная моя! – Княгиня Варвара обняла припавшую к ней дочь. – Мариинка – сизая горлинка! Не кручинься прежде времени, может, еще Феофания старая благословения ему не даст!

– Хорошо тебе говорить, матушка! Сама-то вышла за батюшку, а мне идти за чужого мужика! Пропаду я там, в Плечееве, погубят меня злые люди!

– Маричка, ну что ты слезы льешь! – попыталась убедить ее Апракса. – Был бы у батюшка сын, а нам брат, он бы за него в ратное поле вышел. Брата у нас нет, но и мы можем батюшке помочь, врагов усмирить, мир установить.

– Лучше в монастырь пойду! – твердила Мария, никого не слушая. – Благословите меня, батюшка с матушкой! Пойду в Троицкий монастырь, буду за вас вечно бога молить!

– Да какая из тебя инокиня! – хохотнула Варя-младшая. – Нет, Маричинка-земляничинка, желанная наша, не по тебе иноческое житье!

– Лучше иноческое, чем в Плечееве пропадать!

Сейчас Марии казалось, что и правда лучше жить в монастыре, но дома, в родном городе, чем быть княгиней на чужой враждебной стороне.

Убедившись, что дело может сладиться, Святослав объявил свои замыслы боярам и знатным мужам вронским. Слезы Марии и недовольство княгини Варвары он близко к сердцу не принимал: всякая девка перед свадьбой причитает, что лучше бы ей умереть, чем покинуть батюшку с матушкой, а матушка и рада ей потакать, пока дочь не состарится и станет никому не нужна. Дочери знали об этих разговорах и видели, что мысль о родстве с Романом плечеевским завладела отцом не на шутку. Мария твердила матери и сестрам, что тайком убежит в Троицкий монастырь, а оттуда игуменья, строгая старуха мать Дионисия, ее не выдаст и не позволит отправить замуж деву, предпочитающую вечное девство. Княгиня Варвара в глубине души одобряла замысел побега, но поддержать его открыто ей мешала привычка в важных делах не противоречить мужу.

Через бояр-советчиков, через княжескую челядь слухи об этих переговорах постепенно расползались по Вронску. Прошел едва день, как они вернулись туда же, откуда вышли, – в подклет.

– Ох наша княжна и убивается, Маресинка-чудесинка! – доверительно сообщила Богдальцу ключница, Федотовна, когда вечером принесла Роману ужин.

За несколько недель жизни на княжьем дворе Богдалец стал любимцем здешней челяди, особенно баб: приятный собой, вежливый, приветливый отрок всем нравился. С ним охотно разговаривали, и он знал все, что творится в теремах, хоть и в путаном пересказе горничных девок.

– С чего же? – Богдалец поднял брови. – Что за беда у вас?

– За князя твоего идти не хочет. – Федотовна бросила быстрый взгляд на Романа, сидевшего на своей лежанке. – Ой, говорит, повезут меня на чужедальнюю сторону… лучше бы, говорит, мне в родном дому умереть, лучше я в Троицкий монастырь пойду, только б не в Плечеев ехать. Мамышиха сказывает – весь день у них в тереме девичьем плач стоит.

Богдалец не стал передавать этих речей князю, но тот услышал достаточно. Чего желает сам, он не знал. Любой выход был по-своему тяжел. Привезти в дом Феофании девушку из Вронска? Пойти в иноки? Этот выход сулил мирную жизнь и спасение души, но как же плечеевские пленные? Он чуть не отдал жизнь за родичей на поле боя, был готов это сделать – а теперь не решается взять жену, чтобы спасти от рабства тех, кто последовал за ним и чудом выжил? Это будет предательство, и в монастырских стенах ему не спастись от укоров совести. Данилка – внук боярина Абрана Гремиславича, его крестного, Алекся – младший зять Иерофея, их с братом кормильца. А Рагуил – и воевода плечеевский, и сын старика Елизарея, Всеволодова крестного. Это ли не друзья, за которых можно жизнь и душу отдать? Крепла мысль попросить Святослава послать-таки вестника в Плечеев – и как Феофания, по совету с тамошними боярами рассудит, так он и поступит. Бабка послала его на эту войну – пусть она и заканчивает...

***

На Дорофея Тирского[64] к обедне народу пришло немного. Апракса слушала службу, почти не сводя глаз со святого Георгия на иконостасе: прекрасный собой юноша верхом на белом коне, золоченый греческий доспех облегает сильное, стройное тело, красный плащ вьется за плечами, тонкое копье пронзает черновато-зеленого змия под конскими копытами. Каким-то таким княжеские дочери воображают своего жениха. А получают… как мать Иерусалима, бывшая Ирина.

– Была бы Апракся старшей – она бы пошла за него, не побоялась бы! – вчера сказала матери Мария. – Она все хлопочет о нем, как та Апракса-королевична об Илье Муромце! Вот пусть бы и забирала себе!