– Что это? – Он поднял глаза на Агнею.

– Никак тебе Хозяин послал чего? – Та выглядела озадаченной.

Ратимир развязал узелок – и вытаращил глаза. В сером лоскуте лежала горсть «змеиных головок» и среди них две стеклянных бусины.

– Это что? – От удивления голова шла кругом. – Он мне… лесовой хозяин ваш… за бычка заплатил? Да… маловато будет.

– Матушка небесная! – охнул рядом Иван. – Боярин, дай взглянуть.

Ратимир протянул ему узелок. Иван опасливо взял его в руки и склонился, вглядываясь: света осталось мало. Подвигал пальцем «змеиные головки», пересчитал, осмотрел бусины и поднял на Ратимира изумленный взгляд:

– Это ж наши куны! Господина моего! Этими самыми кунами я за телку на Власьевом лугу платил!

– Да ты что!

– Вот те крест! Я ли не запомнил бы! Я же расплачивался. Сам тому мужику передал. А теперь они вон где! Как такое может быть?

– Да, как? – Ратимир перевел взгляд на Агнею.

Она помолчала с каменным лицом, потом сказала:

– Идемте отсюда, люди добрые, пока Хозяин к нам добр. Потом потолкуем.

Иван, тщательно завязав узелок, без раздумий сунул его за пазуху: привычка оберегать хозяйское добро победила опасения. Ратимир огляделся: успел забыть, с какой стороны они сюда пришли. Кожей ощутил, как далеко в чащу забрались – кругом только лесной шум, петуха отсюда не услышать. Пробрало зябкой дрожью, будто невидимая мохнатая рука пощекотала шею: поиграем, милок? Сильный мужчина, не раз глядевший в глаза смерти, Ратимир вдруг ощутил себя беспомощной игрушкой, мышью в зубах куницы. Содрогнулся и тут увидел под еловыми лапами того зайца.

Обратно шли торопливо, в молчании. Ощущение неудачи лежало у Ратимира на плечах такой тяжестью, будто он шел не пустой, а тащил на себе мертвую старушонку.

***

Лоскут серого льна с горстью кун лежал на столе, а вокруг стояли, глядя на него, Феофания, Роман с братом, Иерофей, Лексана и Вивея.

– Семь «головок» и два «глазка», на том сошлись, – подтвердил Иерофей. – Те самые куны, верно.

– Но как же те куны в лес-то попали? – хмурясь, спросила Феофания.

Досадный, но вполне обычный случай пропажи скота с пастбища вылился в повесть о чем-то чудесном и угрожающем.

– Колдовка та сказала – это вам лесовой хозяин за телку плату вернул, потому что телки никакой не было, – пояснил Ратимир. – Был ему нужен бычок. Он сам в того мужика перекинулся, который не то Евдокимкой назвался, не то Акимкой, или как его, немытика. Телка была и вовсе не телка, а один морок. Через нее бес бычка из стада в лес увел, а там она и того… сгинула. Может, теперь зайцем по лесу бегает. Бес, выходит, с вас куны взял ни за что, – Ратимир взглянул на Иерофея, – вот, вернул. А надо ему было только, чтобы его телку в наше стадо пустили.

– Да когда же бесы куны возвращали? – Вивея всплеснула руками от такой глупости.

– Так ему не куны нужны были. Зачем ему в лесу куны? На торг, что ли, с ними пойдет? Бычка он хотел. Бычка получил. Съел. А куны ему что мусор.

В голосе Ратимира смешались насмешка и досада. Вернувшись в Плечеев, ключник Иван отдал узелок из леса своему боярину, а от Иерофея, через Вивею, удивительные вести тут же дошли до княгини, и та пожелала сама послушать, как все было.

– А ведь не подвела моя колдовка! – самодовольно заметила Вивея. – Мудреный клубок, а размотала же. Кабы я про нее не вспомнила, то тебе, Ерофеюшка, не видать бы твоих кун.

– Что ты-то за дела с ней имела? – Иерофей хмуро взглянул на сестру.

– А такие… – Вивея запнулась, невольно бросила испуганный взгляд на Лексану и отвела глаза. – Такие… по бабьей надобности… да и то дело давнее.

– На женихов, что ли, гадала двадцать лет назад?

– Ну… навроде того.

Феофания хмыкнула про себя: Иерофей человек умный, но о «бабьих делах», для которых требуются колдовки не из своей местности, чужие, чтобы никто их не знал, понятия не имеет.

Вивея ерзала на скамье, явно не желая продолжать этот разговор. Замечала это одна княгиня, прочие были заняты чудным происшествием. Иерофей хмурился, Лексана выглядела явно огорченной: и обидно было чувствовать себя облапошенной, и жалко телки. Так привязалась к ней, а она – бесов морок! Лексане вспоминались умные темные глаза, теплая гладкая шкура. И это – морок? Силен бес, что и говорить. Она вздыхала, крестилась, и все же не могла поверить, что этой чудной телки вовсе не было на свете. Даже разговор о колдовке из Милова почти пропустила мимо ушей.

Княгиню же происшествие взволновало мало: хватало своих забот, что там бычок! Свадьба Романа быстро приближалась, как приближалась к Плечееву сама невеста. У Бориса и Глеба поп в воскресенье огласит предстоящий брак – в первый раз из трех. Для молодых подготовили горницы в тереме, где когда-то жил с женой князь Глеб. Прежние покои княгини Агрифины вычистили, подновили лавки и полки, а разные ларцы, посуду и полавочники привезет сама невеста. Кое-кто из верных служанок уже доносил Феофании: челядь радуется, предвидя легкую жизнь. Молодая-де княгиня неопытна, доверчива, при ней разгуляться можно, она и не доглядит за промашками, не спросит строго за нерадение.

Да что там челядь! Сам внук, Роман, был с бабушкой почтителен и ласков по-старому, но она видела, что душой он оторвался от нее и прилепился к невесте. Закрыл дверь в свое детство и отрочество, где она, Феофания, была для него всем, воплощала заботу, мудрость и любовь. Теперь он всего этого ждет от другой, молодой, той, что осветит его будущую жизнь. Считает дни до приезда невесты, мечтает о ее ласках. Глупо, скажут, старухе-бабке ревновать к жене. Феофания это знала и выжимала из себя улыбки при разговорах о молодой чете. Но в душе ее выла волчица смертной тоски. Не нужна она, старуха старая, больше никому. Изжила всю себя. Даже у младшего внука, Всеволода, в глазах мечтательность – небось уже задумался, как бы и для себя уловить лебедь белую.

Вот-вот невеста будет здесь. У Феофании теплилась надежда, что та окажется неопасной: глупой, слабодушной, что Роман не полюбит ее и не станет слушать. Иерофей видел ее один раз, Роман – немногим больше. Никто из них не знал ее как следует. Иерофей обмолвился однажды у себя дома – княгине донесла об этом Вивея, – что Апраксинья не самая красивая из Святославовых дочерей, что старшая ее сестра Мария собой была лучше. Феофания уцепилась за эту мысль: может, Роман обиду затаил на Святослава, что ему не отдали самую красивую дочь, и перенесет ее на саму Апраксинью? Правдами и неправдами она хотела сохранить за собой место главной советчицы, госпожи Плечеева, пока жива, не дать здесь воли вронским. А уж как приберет господь, пусть сами управляются, как знают!

Когда наконец выехали, когда затих прощальный колокольный звон, которым Вронск провожал Апраксу, только тогда она поверила, что дело сладилось. Несколько недель ее будущее замужество висело на волоске. И в самом Вронске многие были недовольны будущим родством князя с плечеевским родом, а в Рязани и подавно. Приезжали князь Ярослав и с ним епископ рязанский Арсентий, несколько дней толковали со Святославом за закрытыми дверями, но, хотя все участники беседы выглядели недовольными, епископ все же благословил Апраксу.

А когда важные гости уехали, случилось одно происшествие – такое жуткое, что в него с трудом верилось. Однажды ночью, незадолго до рассвета, все четыре княжны проснулись от звериного воя. Поначалу каждая подумала, что вой раздается во сне – но, очнувшись, услышала его наяву и совсем близко, прямо здесь, в горнице! Сели на лежанках, протирая глаза. Чуть светало, между лежанками слышалась непонятная возня. Первой завизжала Лаля, а потом и другие разглядели: посреди горницы катается по полу зверь – не то большой пес, не то волк, – крутится, кувыркается через голову, прыгает. В густой полутьме мелькали зеленоватые огоньки глаз.