Мирофа была в ужасе от своего вдруг возникшего недуга, но в самой глубине души и радовалась: кабы не икотная болезнь, могла бы и проговориться, что повстречала в лесу Ильяшку, который и спас ее от медведя, а потом… Как вышло это «потом», она сейчас сама не понимала: затмение какое-то нашло! Да ведь какой сором – замужняя баба, да еще попадья! Лучше уж кудахтать!

Отец Ираклид был растерян и раздосадован, прикидывал, как лечить жену от такой напасти, как отчитывать? Если молитвы не помогут, придется к знахарям идти – к Агнее, а она не вылечит – к Ермолаю, волхиднику и еретику. Расхаживая по избе, отец Ираклид не мог решить, что хуже: идти на поклон к волхиднику, с кем всегда враждовал, или попросить помощи у кого-то из старших иереев, кто помудрее его и чьи молитвы посильнее. Отвезти Мирофу в храм Параскевы Пятницы – она от икотной болезни помогает. Но нет, как можно – дойдет до епископа, что у Ираклида в Милове жена кудахчет, как бы прихода не лишиться! «Положил еси нас в притчу во языцех, покивание главы в людех!»[81] – мысленно жаловался он, опасаясь, что икотная болезнь жены осрамит его на весь приход, на всю землю Плечеевскую!

Одолеваемый этими мыслями, отец Ираклид в первых сумерках вышел на крыльцо… и тут же с испуганным криком подался назад. По двору расхаживал петух величиной с жеребенка – с медно-рыжей шеей и крыльями, грудь пегая – черное перо с рыжим, а пышный хвост – черный с зеленым отливом. Отец Ираклид крепко зажмурился – не бывает петухов с жеребенка! – перекрестился и снова глянул. Петух не исчез, он расхаживал так деловито, будто кого-то поджидал. Вот он поднял голову с ярко-красным гребнем, взглянул на отца Ираклида, и тут же выпрямился, расправил крылья и угрожающе заклекотал.

Отец Ираклид метнулся назад в избу и захлопнул дверь.

– Что с тобой? – Теперь Мирофа удивилась.

Отец Ираклид подпирал дверь спиной, часто крестясь. Отдышавшись, выглянул снова. Петух исчез.

Ночь в поповской избе прошла довольно спокойно – только Мирофа чуть слышно клекотала во сне, и клекот этот звучал довольно, словно она нашла целую россыпь вкусных зернышек. На заре отец Ираклид отворил дверь избы – огромный петух сидел на заборе и при виде его раскинул крылья, всем видом выражая готовность кинуться в бой. Издал угрожающий клекот, затряс красной бородой…

– Да что там такое? – воскликнула Мирофа, видя, как муж стрелой влетел назад в избу. – Волки?

– А вот выгляни! – предложил отец Ираклид и тут же подумал: не жену ли, вообразившую себя курицей, поджидает этот петух?

Но, когда Мирофа опасливо выглянула с крыльца, никакого чудовища в птичьем облике там не было, только свой, обычный петух кричал в курятнике.

Направляясь в церковь служить праздничную литургию, отец Ираклид тревожно озирался, и не зря: из-за крайней избы высунулась увенчанная красным гребнем огромная голова на рыжей шее, уставилась на него круглым черным глазом. Но показаться адская птица не посмела – вокруг были люди, с удивлением глядевшие, как батюшка крестит пустое место…

После литургии отец Ираклид поспешил домой – идти было недалеко, поповские дворы прилегали к церкви, – закрылся, посадил жену перед собой и принялся вслух читать Псалтырь.

– Внемли мне и услышь меня; я стенаю в горести моей, и смущаюсь от голоса врага, от притеснения нечестивого… Сердце мое трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня… – читал он, невольно оглядываясь на оконце, не торчит ли за ним петушиная голова, – страх и трепет нашел меня, и ужас объял меня…[82]

На пустыре уже забили и разделали бычка, загрузили мясо в котлы, а он все читал. Уже привезли бочки с загодя сваренным пивом – тоже из собранных обществом припасов, – запели «Чарочка моя», дед Кондрат, облеченный должностью пивоноса, с повязанным наискось рушником, пустил по кругу большую медную ендову, она же – браты́ня. Начищенная и сияющая, как золотая, подражая солнцу, она шла посолонь: мужики стояли широким кругом, дед Кондрат нес братыню от одного к другому, а бабы, образовав свой круг снаружи мужского, плясали и пели «Чарочку».

Кому чару пить, кому выпивать?

Пить ли чару, выпивать ли чару

Еще Дементию да Аверьянычу,

Н здоровье, на здоровье,

На здоровьицо!

Праздник разгулялся, а батюшки все не было видно. Уже играли вовсю на дальнем конце рожки и свирель, девки принялись водить хороводы, затеяли игры, гоняясь друг за другом.

Кому чару пить, кому выпивать?

Пить ли чару, выпивать ли чару

Еще Радиле да Силованычу,

На здоровье, на здоровье,

На здоровьицо!

Вот могучая тетка Улита, потыкав в котел железными двузубыми вильцами, объявила, что мясо готово.

– Сходил бы ты за батюшкой, Радила! А то даром стынет, мир ждет его!

Отцу Ираклиду полагалось первому выбирать себе кусок, самый большой и хороший, и без него начинать братчину было нельзя. Но и тянуть некуда – захмелевшие мужики уже завели песни, кто-то пошел к девкам плясать, так дойдет и до драк между удальцами из разных деревень, а мясо будет ждать напрасно.

Наконец дьякон, отец Евангел, внял просьбам и вдвоем с дедом Кондратом пошел за батюшкой. Застали того за Псалтирью, но уговорили выйти: без него нельзя Успенскую братчину начинать, две сотни народу ждет! Отец Ираклид вышел вместе с принаряженной, но молчаливой попадьей; на ходу он все время озирался, а Мирофа прикрывала рот краем платка, будто рядом говорили нечто непотребное. Народ при виде попа радостно загомонил, расступился, пропуская его к котлам. Позади челядинка, Пашетка, несла корыто – забирать мясо. Сквозь пеструю толпу отец Ираклид с Мирофой прошли к котлам, где стояла Улита и еще несколько баб, готовых раздавать угощение.

– Благослови нашу трапезу, батюшка! – Старейшины поклонились. – Помяни родителей[83].

– Царство Небесное честным родителям! – Отец Ираклид благословил котлы. – Помяни, Господь, дай, Господь, Царство Небесное. Земля пухом, рай Господень.

– Царство небесное! – повторили все вокруг котлов, крестясь.

Улита зачерпнула варева и вылила первый ковш на землю – родителям. Потом поклонилась отцу Ираклиду:

– Выбирай, батюшка, тебе первому!

– Все святые угодники, со мною хлеба кушать! – позвал отец Ираклид. – Бог, Христос, Пресвятая Богородица и все честные родители, с нами хлеба кушать!

Мирофа подошла к котлу, протянула руку, чтобы взять у Улиты железные вильца… Вдруг отец Ираклид схватил ее за локоть и дернул назад; это резкое движение вызвало вокруг недоуменный крик.

– Сгинь! – рявкнул отец Ираклид, быстро крестя воздух над котлом. – Сгинь, пес пернатый! Бог – заступник мой, а тебя ввергнет в преисподнюю земли! Ты – аспид, лев и змий! Сгинь! Удались!

Не сразу люди поняли, что происходит; поначалу подумали, что отец Ираклид снова благословляет котел, но тот явно гнал кого-то прочь. Кого? Улита застыла с раскрытым ртом. Все кругом были свои, все вели себя пристойно. Никто больше не видел и не слышал огромного рыжего петуха с зеленовато-черным хвостом, что растопырил крылья и гневно клекотал, не пуская отца Ираклида к котлу.

– Помилуй меня, Боже! – выкрикивал отец Ираклид. – Враги мои всякий день ищут поглотить меня, ибо много восстающих на меня![84]

О мясе все забыли; одни, устрашенные этой войной с невидимым противником, отшатнулись, другие, любопытствуя, пробирались поближе. Агнея стояла у котла, выпучив глаза. В толпе молодежи ухмылялся Ильян; рядом с ним стояла Елеса, изумленная, как и мать. Встретив взгляд Мирофы, Ильян подмигнул ей, та резко отвернулась; к счастью, все не спускали глаз с отца Ираклида и никто этих переглядов не заметил.