Всеволод перекрестился. Поймал взгляд брата и содрогнулся: в глазах Романа был ужас, а вместе с тем обреченность решимости. Позади высокий тын, пятиться больше некуда…

На столе литая из бронзы львица с позолоченными крылышками, присевшая на задние лапы, держала на спине штырь для свечи, тоже узорный; ее морда была задрана, пасть приоткрыта словно в крике, даже в очертаниях больших глаз угадывалось страдание. Свеча горела, бросая отблески на спину львицы и на золоченые венчальные венцы на брусничного цвета, шитой золотом шелковой скатерти. Роман, в распахнутом нарядном кафтане, сидел на скамье возле стола и не сводил измученных глаз с огонька свечи. За этот огонек он цеплялся, как за единственную надежду. Вглядываться во тьму, где ждала его она, он боялся. Но встать и уйти не было сил, ни душевных, ни телесных. Неведомые чары цепями железными лежали на руках и ногах...

Почти с самого утра, с тех пор как Феофания при одевании обрызгала его свяченой водой, он томился и не чаял дождаться окончания этого дня. И вот конец пришел, но с ним пришло не облегчение. С ним пришло самое страшное. Покров судьбы его оказался сдернут, и то, что Роман увидел под ним…

Феофания с Иерофеем встречали молодых от венца и заново благословляли. Ратимир и боярыня Евланья ввели их в престольную палату, где уже сидели за столами гости, а новобрачных ждала особая скамья, покрытая новой медвежьей шкурой. Ратимир позолоченной стрелой поднял покрывало над лицом молодой княгини, и наконец-то все ее увидели. Раздался общий крик, и Апракса невольно зажмурилась: сотни жадных глаз впились в нее, будто растревоженные осы. Молодая Романова княгиня была красивее, чем ожидали после всех пугающих чудес, и все же на нее смотрели со страхом. Конь не хотел везти эту невесту к венцу. Бес в образе огромного зайца преграждал дорогу из собора на княжий двор. Все вглядывались в нее, пытаясь понять, чего же в ней такого, найти в этих чертах связь со всеми происшествиями.

Снова завертелась шумная круговерть: вынесли свадебный каравай, стали оделять гостей птичками из теста с его верхушки, потом печеньем – сделали «борону» и «соху» из ржаного теста. Начались угощения, взаимные дары. Апракса, уже с открытым лицом, молчала и только кланялась, осторожно наклоняя голову в золотом венце. Полагалось «три беседы», то есть три перемены блюд. Потянулись вереницей с поварни блюда с пирогами – с курицей и яйцами, со свининой, говядиной, с кашей, с капустой и свеклой, с птичками и лодочками из теста сверху. Жаренные на вертеле куры, гуси, утки, разная дичь. Главное блюдо посреди стола – целиком зажаренная свиная голова, украшенная лентами. Большие миски с пшенником[107], откуда гости черпали каждый своей ложкой: новые резные ложки каждому дарили при подходе к столу.

Но едва пошла «первая беседа», как чинный ход «княжьего стола» был нарушен самым отчаянным образом. По браной скатерти вдруг побежали невесть откуда взявшиеся мыши. Сперва одна боярыня взвизгнула и вскочила, стряхивая пакость с колен праздничного платья, потом другая увидела наглую хвостатую тварь, сидящую прямо на блюде. Мышей были десятки, потом стали сотни: они скакали и водили хороводы по столу и по блюдам, мигом сжирали жареных кур, гадили на блины и кашу, прыгали на людей. Гости с криками отшатывались, вскакивали, пытались бежать, в тесноте натыкаясь на друг друга, опрокидывая посуду, обливаясь пивом и медом. Иные потом говорили, что во время этого безобразия свиная голова на столе, уже лишившаяся ушей, разинула пасть и давай хохотать низким грубым голосом. Дед Фларь бормотал что-то себе в горсть, стучал посохом об пол. Женщины вскочили с ногами на лавки, владыка Василий крестил пакость, Ратимир сыпал проклятьями и бил саблей по столу.

Несколько блюд и горшков и впрямь удалось зарубить, а мыши вдруг исчезли так же внезапно, как и появились, оставив полный разгром. Свиная голова закрыла пасть, зажмурила глазки-щелочки и притворилась мертвой. Пришлось попросить всех гостей во двор. Челядь спешно убрала остатки разоренных блюд и загаженные скатерти, настелила новые. Феофания руководила челядью – осунувшаяся и бледная, однако не утратившая присутствия духа. Из гостей вернулось за вновь накрытые столы не более половины – уже поняли, чем тут пахнет. Когда сели на «вторую беседу», когда Иерофей занес нож над жареным поросенком с моченым яблоком во рту, – поросенок вдруг с визгом вскочил на румяные ножки, выплюнул яблоко прямо на боярина и ускакал по длинному столу, как по дороге, к выходу из палаты. Тут уж и более храбрые гости хотели бежать, но Феофания никого не отпустила: свадьба должна завершиться, несмотря на бесовы козни. Несли щи с мясом, жирную похлебку с крупой, лапшу с потрохами, лапшу грибную, лапшу молочную, квас, студень. Каждое блюдо подавали под особую для него песню: гости пели, как привыкли, но на лицах было больше испуга, чем веселья. Новобрачным за свадебным столом не полагается есть и пить, но и прочие не смели даже взяться за кусок, опасаясь, что он оживет, плюнет в лицо и убежит. А пуще того – никто не хотел через угощение про́клятой свадьбы получить часть порчи. Надеясь развеселить общество, Ратимир сыпал прибаутками, уговаривал отважного отца Арефу поступить в десятские, но преуспел мало. Гости сидели с каменными лицами, пока хмель не наделил отвагой – тогда пошли плясать.

Так досидели до сумерек, и ни на какой еще свадьбе гости не ждали с таким нетерпением подачи пшенной каши-«разгонщицы»[108]. Наконец она появилась, Феофания дала знак уводить невесту.

Негде взялся петушок, серебряный гребешок,

Серебряный гребешок да золотое перышко.

Схватил курку за хохол, повел курку во терем,

Бросил курку на лежанку, начал курочку топтать,

Начал курочку топтать, под ним курка хохотать

Ха-ха-ха, петушок, серебряный гребешок…

Песня усталых девичьих голосов провожала Романа, и он содрогался, очень далекий от приятных ожиданий жениха. Будто не постель с красивой молодой женой его ожидала, а затхлый погреб… поруб… То унылое место, где он впервые услышал об Апраксе, Святославовой дочери.

Для первой ночи надо «подогреть постель», для чего туда раньше молодоженов заваливается пара кого-то из старших. Ратимир потащил в опочивальню молодых боярыню Евланью, как невестину крестную. Обычно к этому часу все гости уже так пьяны, что стоит крик, похотливый гогот мужчин, хмельной визг женщин, словом, бестолковая возня, но сегодня хмель только выявил настороженность и нехорошие ожидания.

– А это что? – бормотал Иерофей. – Что за жеребец с кобылой тут развалились?

И оглядывался – не подкралась ли ожившая свиная голова с яблоком наготове?

Опочивальня была полна старшими свадебными чинами; Ратимир с Евланьей лежали и в шутку боролись, изображая страстные потуги, Ратимир ржал жеребцом, Евланья судорожно хохотала, боярин Мерцало с пьяным глубокомыслием допытывался, чего им здесь надо. Роман с Апраксой тем временем сидели у стола и жадно и неловко ели особую приготовленную для них курицу – первую свою пищу за этот бесконечный день. От тревоги и усталости кусок не лез в горло, но от голода обоих уже мутило, и они заставляли себя есть, беспомощно переглядываясь. О господи, да будет ли этому конец? Толпа крестных, сватов и свах, теток и дядек, крики и советы страшно утомили молодых, но от мысли, что сейчас все уйдут, унесут свет и они останутся вдвоем в темноте, делалось еще тревожнее.

– Ну, довольно, нагрели!

Ратимир встал и помог выбраться из постели Евланье, неловкой в ее многослойном платье. Роман подумал, что Ратимир притворяется более пьяным, чем есть: обычай требует напиться вусмерть, но осторожность не дает, и сабля у него до сих пор на поясе. Романа усадили на постель, велели Апраксе снимать с него сапоги. Он сам протянул ей сперва ту ногу, в которой лежала золотая монета, а не плеть.