– Посмотри сюда, – с мягкой непреклонной властностью велела Апракса.

Роман повиновался против воли – ожила привычка повиноваться другому властному женскому голосу. Апракса показывала ему на ладони что-то маленькое, зеленое, цвета полежавшей в земле бронзы.

– Что это?

– Это колечко мое обручальное. Не знаю, кто его из старой могилы вынул. Твоя бабка его мне в подушку подложила – в последнюю ночь перед венчанием. Обручила меня с мертвецом, оттого ты меня и увидел мертвой.

Роман уставился на простое дешевое колечко в ее руке, такое неуместное рядом с золотыми самоцветными перстнями на пальцах. Да, оно весьма походило на вынутое из могилы. Но все прочее, что она сказала…

– И ты думал, что я мертвая, да? И смирился. Испугался ты меня, жены твоей венчанной. Были бы на мне чары – кому же их снять, как не тебе?

– Но что я мог… – прохрипел Роман, отталкивая мысль о бабкиной вине в порче как непосильную. – Правда, что ли, саблей тебя рубить? Ты этого хотела?

– Я тебя любила. Ждала, что ты меня полюбишь, как жену положено любить. В сказках за женой за тридевять земель идут, у Кащея ее отбивают. А ты… даже не пробовал. Вот оттого змий и пришел на твое место. Где не было любви человека… туда пришла любовь змия.

– Но что я могу сделать? Как этого змия теперь избыть? Оружие его не берет. Псалтирь читали – не затворили ему путь. Ты знаешь, где на него сила есть?

Апракса молчала, и в ее молчании мог быть какой угодно смысл.

– Прилетит он – выспроси, где его гибель. Я тогда… Что в силах человеческих… И если избудем змия, я тогда… – Роман рвался между неверием, страхом и надеждой, что все еще может быть хорошо. – Я…

Он и хотел, и не мог пообещать, что после змия станет ей настоящим мужем. Как Ваула, что получил свою купеческую дочь, когда младший брат с того света снес змею девять голов огненным мечом.

Но Всеволод-то живой… А княгиня Апракса теперь напитана силой змиева огня: прикоснись к ней другой мужчина – сгорит.

Апракса все молчала, будто взвешивая его слова на мысленных весах.

– Я уже спрашивала, – сказала она наконец. – И ответил змий: погибель ему будет от Георгиева плеча и Георгиева меча. Больше, сказал, никакой над их родом силы нет.

От волнения, чем кончится разговор брата с женой, у Всеволода ни к чему не лежала душа. Он посидел в палате, сходил к бабке, ушел к себе, но в итоге успокоился, сев на верхней ступеньке лестницы в Апраксин терем. Там и сидел, пока Роман не вышел. Всеволод встал, когда брат проходил мимо него, но только глянул в лицо и спросить ни о чем не решился.

Провожаемый тревожными взглядами отроков, Роман прошел к себе. Всеволод осторожно последовал за ним. Отроки смотрели на него с надеждой и делали знаки бровями: пойди, поговори. Роман не побоялся зайти к жене – статочно, мертвой полюбовнице летучего беса, – так неужели он, его к тому побуждавший, побоится зайти к собственному брату? На верхней ступеньке сеней Всеволод перекрестился, собираясь с духом.

– Ступай! – ободрил его Иванка Рябой. – Князь-то тебя не укусит, чай не змий!

– Он-то не укусит… Но… что она ему сказала? Вдруг и правда иного средства нет…

– Какого – иного?

– Ну, что, если беса того живой человек одолеть не может… а может только померший?

– Так и что? Кому жить, кому когда помирать, – это в воле божьей. Ступай.

Но увидеть Романа не удалось: на осторожный стук выглянул Богдалец и прошептал: мол, господин хочет побыть один и отдохнуть, очень утомлен.

С тем Всеволод и ушел к себе. Спал худо: снилось, будто стоит он в темной горнице, в руках у него пылающий меч, и ждет он летучего змия, чтобы вступить в отчаянный бой. Видит на постели своего брата, но говорить с ним не может, поскольку мертв и безгласен. И это отчаяние оторванности, непреодолимости стены между мертвыми и живыми так томило во сне, что Всеволод проснулся, ощущая на виске обжигающе-горячую слезу.

Назавтра Роман отправился на литургию и долго молился. Выйдя из собора, кивнул Всеволоду:

– Пойдем к владыке зайдем.

Владычный двор лежал сразу за собором. Лет десять назад вместо сгоревших деревянных были выстроены каменные палаты, на два жилья, и на второе вели пристроенные к стенам широкие деревянные лестницы. Вокруг стояли избы и дворы церковного люда, прошлых и нынешних иереев, кельи для служащих владыке иноков. Роман с утра послал предупредить, что хочет повидаться, и владыка ждал их в своей горнице. Отроки с Ратимиром остались сидеть на ступенях, и с собой во владычные палаты Роман взял только брата и неизменного Богдальца: привык к нему, как к своей тени, а тот как-то ухитрялся служить сразу и князю, и Феофании, оказываясь под рукой именно у того, кто в нем нуждался.

При Василии был только пожилой келейник, но Роман глазами попросил отослать его.

– Прости, владыка, что тревожим тебя, – начал Роман, когда Василий благословил обоих братьев. – Да беда у меня… такую мне загадку загадали, что без твоей мудрости не разрешить мне ее.

– Расскажи, сыне, в чем беда. Бог не без милости, наставит на ум.

Судя по тревожному, печальному взгляду владыки, он понимал, о чем с ним будут советоваться.

– Я, владыка, вчера говорил с моей княгиней… с Апраксиньей Святославной, – Роман решил не тянуть, – хотел, чтобы она у змия того выведала, от чего может быть его смерть. А она сказала, что уже знает. Спрашивала раньше.

– И что? – выдохнул Всеволод.

Роман печально усмехнулся:

– Змею погибель будет от Георгиева плеча и Георгиева меча. Так он сказал. Понимай как знаешь.

Всеволод взглянул в угол палаты, где висели образа, нет ли там святого Георгия. Он знал эти иконы – прекрасный юноша на белом коне поражает копьем мелкого зеленого змия…

– Что это значит, владыка? Он про святого Георгия говорил? Может, нужно образ взять, принести в терем, а как прилетит змий, показать ему? И образ скажет: «Изыди»? Я слышал, иной раз так образ святой беса изгоняет… – Роман смутился, не желая рассказывать епископу, от кого слышал такой рассказ. – Есть где-то такой образ чудотворный, чтобы мог говорить? Или… по молитве… бог бы образ такой силой наделил… не по моей, грешной, но, может, по твоей? Кому же еще у нас такая сила дана, как не тебе?

Владыка явно был удивлен. Потом оглядел горницу.

– Вот что… Моего келейника вы отослали, так сами послужите. Вон книгохранильница, – Василий кивнул на огромный ларь у стены, – открой, не заперто, там сыщи мне Пролог[127]. Отличишь?

Всеволод сидел ближе к ларю-книгохранильнице; желая поскорее получить ответ, вскочил и бросился почти бегом. Поднял тяжелую крышку, оглядел лежащие сверху книги – Евангелие, Апостол, еще Апостол… По указанию владыки выбрал нужную.

– Сможешь прочесть? – спросил Василий, когда Всеволод принес книгу и положил перед ним. – Я сыщу.

Самому Василию читать уже не позволяло зрение, но, хорошо зная годовой порядок дней поминовения, он вскоре нашел нужное место – Егорий Вешний, как его называют в народе[128].

– Читай, сыне. – Он кивнул Всеволоду и показал пальцем большую, затейливо выписанную красно-золотую буквицу[129] в виде причудливо изогнувшегося змия.

Завороженный этой встречей, Всеволод даже не сразу узнал «буки».

– Б-благослови, отче! – неуверенно начал он, привыкший читать только Псалтирь.

Псалмы он больше знал наизусть, чем читал по буквам, а перед незнакомой повесть оробел и немного растерялся. Каждое слово казалось ему врагом, которого надо одолеть, и врагов этих столпилось на листе видимо-невидимо.

– Как изреку ужас-ную эту и прес-лавную тайну? – От собственным голосом прочитанных слов по всему существу Всеволода пробежала благоговейная дрожь. – Что возглашу и о чем подумаю? Как предам и по-ведаю уди-ви-тельное это и прес-лавное предание? Ибо грешный я человек, но надеюсь на милосердие святого и великого мученика и стра… страстотер... тер… старс-то-терп-ца Христова Георгия; воз-вещаю вам чудо это, самое дивное из всех чудес его![130]