Однако просыпался Ильян бодрым, веселым и отзывчивым на просьбы: ночные вылазки напитывали его силой, его внутренний огонь пылал устойчиво и жарко. Этим утром, услышав от Агнеи, что почти нечем топить, живо снарядился за дровами, выбрал сухую сосну, срубил, свалил, стал разделывать на поленья. Елеса топориком полегче рубила сучья. Нагрузили сани так, что лошадь едва шла. Елеса вела ее под уздцы, а Ильян шел сзади и поправлял, если сани цеплялись за коряги.

До заимки оставалось уже недалеко, как вдруг Елеса услышала позади громкий, хищный змеиный шип. Вздрогнула и обернулась, ожидая увидеть еще какое-то пугающее чудо, но отвлеклась на лошадь: та забилась в испуге, пришлось ее удерживать.

А Ильян… Он застыл на месте, лицо его изменилось, зубы оскалились, по ним, отчетливо видное, пробегало пламя. Шапка упала, светлые волосы стремительно отрастали, вились волнами и наливались пламенем. Елеса впервые видела его превращение при свете дня; выпучив глаза, отшатнулась, но опомнилась и снова схватила узду.

– Т-ты… что? – еле выговорила она. – Что ты? Ильяш…

Ильяна словно что-то невидимое потянуло вверх – он взлетел на два аршина, развел руки в стороны, под ними задрожало пламя, образуя крылья. Одежда дымящейся кучей рухнула на снег у него под ногами, и на несколько мгновений Елеса увидела его обнаженным, одетым в светлое пламя, с проступающей на коже золотистой чешуей. Ноги его вдруг слились в одно и образовали длинный, мощный, свивающийся в кольца змеиный хвост; кончик хвоста походил на наконечник стрелы. Такого Елеса не видела никогда, и только оцепенение помешало ей зажмуриться. Воздух вокруг него дрожал от жара, растекался пар от падающего и лежащего на земле снега.

– Они досссстали меч-ч-щщщщ… – не своим, глухим, шипящим и свистящим голосом ответил Ильян.

– Меч? К-какой?

– Тот. Георгиев. Сссс того ссссвета. Часссс насстал…

Тело Ильяна исчезло в яркой вспышке – Елеса зажмурилась, – обернулось облаком искр, растянулось и приняло вид вьющейся в воздухе живой молнии. На Елесу повеяло жаром – она приоткрыла глаза, в испуге прижимаясь к лошади.

– Куда ты? – крикнула она, понимая, что видит зарождение какой-то губительной грозы. – Что будет?

– Георгиев мечщщщ… Чья голова с плечщщщщ…

«Ты вернешься?» – хотела спросить Елеса, но не успела: змий огненной стрелой прянул вверх и мигом исчез за вершинами в западной стороне.

С ветвей над головой на нее падали капли от снега, растопленного жаром.

«Чья голова с плеч», он сказал? Или – «моя»? Елеса не была уверена, что именно услышала. Но ясно было: Ильян среди дня принял облик змия, потому что его ждет решительная битва. В эту темную пору он в самой силе… Но что это за меч с того света, на зов которого он устремился так же неотвратимо, как раньше стремился на зов любовной тоски?

И увидит ли она снова своего огненнорожденного брата?

– З-зачем ты мне… это принес?

Апракса вцепилась в край стола – ее едва держали ноги. Сегодня она проснулась поздно. Давно рассвело, Евланья несколько раз заходила к ней, прислушивалась к дыханию, но будить не решалась. Когда же Апракса наконец очнулась, то ощутила такую слабость, что еще какое-то время лежала не шевелясь. В оконце виднелся дневной свет, серое пасмурное небо. Ночь, когда здесь был Ильян, ушла далеко-далеко…

И тут же Апракса с усилием поднялась и села на постели. Прижала руку к натужно бьющемуся сердцу. Меч! Георгиев меч! Они достали его и готовятся истребить огненного змия!

Вспомнились смарагдовые глаза Ильяна, источающие свет в темноте. Бесовски прекрасные глаза… «Не бойся за меня!» Он смеялся над угрозой. Но змии тоже смертны. Убить их трудно, но можно, о каждом победителе слагается сказание. И братья Глебовичи раздобыли меч из царства смерти, из царства небесного или из Нави, но такой, что способен убить иномирное существо. И сейчас они готовятся.

Когда снова зашла Вариса, Апракса велела подавать одеваться. В столовую палату она в последнее время выходила редко, завтракала у себя в передней горнице, но сегодня ее била лихорадочная дрожь и кусок не лез в горло. И все же надо выйти – разузнать о мече получше. Невыносимо сидеть здесь и ждать, чувствуя себя приманкой в ловушке, куда скоро скользнет змий, а ловец будет ждать его с занесенным мечом...

Но меч не заставил ждать: пришел к ней сам. Вот он лежит на столе, на скатерти малинового шелка, длинный, с позолоченной рукоятью узорной бронзы. Его темный клинок сам напоминал опасного змея. Он был еще не полностью готов, частично отчищен, на краях лезвия виднелись щербины, оставшиеся, надо думать, от той злополучной битвы, после какой и меч, и его хозяин заняли каждый свою могилу.

– Или меня будешь напополам рубить, чтобы гады полезли?

Апракса, кажется, вовсе того не испугалась, но Роман содрогнулся, сообразив, что и правда явился к ней с мечом в руке.

– Хотел, чтобы ты его увидела, – от другого края стола ответил ей Роман. Он старался держаться спокойно, но голос выдавал напряжение. – Это он, Георгиев меч. Им врагу нашему, огненному змию, погибель будет принесена.

Князь сказал почти правду: он хотел показать жене меч, но не сказал зачем. На самом деле он хотел увидеть ее глаза и понять: радует ее скорая гибель змия или печалит? На чьей она стороне – его венчанная супруга и возлюбленная змия?

Пока Роман считал жену мертвой ведьмой, обманом проникшей в мир живых, он не сомневался, что змий и есть ее желанный возлюбленный, а муж – приготовленное для него угощение. Но, за несколько дней наведя некий порядок в мыслях, почти поверил, что Апракса сказала ему правду: она показалась ему покойницей из-за наговоренного поклада. Кто принес и зашил ей в изголовье этот поклад, он предпочитал не думать. Даже если это сделала Феофания, болезненный вид и упадок духа старой княгини говорили, что больше она ничего такого не сотворит. Суди ее бог, а позорить старуху, обличая ее вину перед людьми, Роман нисколько не хотел. Однако выходит, что Апракса привечала змия… потому что принимала его за Романа! Змий крал ее законную супружескую любовь, которую она жаждала вручить мужу, но не могла… потому что он упорно ее отвергал. И тогда права гневная Лексана, винившая его, князя, в появлении змия. Думать об этом было мерзко, и Роман пока не решил, как с этим быть.

Но как эти чары сказались на самой Апраксе? Она не покойница, но по ее исхудавшему телу, осунувшемуся лицу, лихорадочному румянцу, частому сухому кашлю, склонности метаться между потом и ознобом было ясно, что если не сами чары, то вызванная ими любовь огненного змия подорвала ее здоровье. Прежняя цветущая дева исчезла, ее сменила изможденная, но полная внутреннего огня женщина с лихорадочно блестящими глазами. Роман не мог видеть в ней свою жену – это была жена змия, а от него, Романа, она сейчас находилась много дальше, чем в день венчания. Но желает ли она стать прежней? Вернуться к нему? Сейчас Апракса уже не вызывала в нем прежнего ужаса, но сохранялась отчужденность. Роман хорошо понимал: та любовь, ради которой Апракса согласилась за него выйти, сгорела и развеялась прахом. Быть может, он сумеет внушить ей другую, новую любовь. Но сначала нужно избавиться от змия.

– Георгиев меч… – полушепотом повторила Апракса. – Я думала, его на свете-то нет.

Она подняла было руку, но прикоснуться не посмела. Весь облик меча – израненного, но не побежденного воина, сорок лет отсидевшего в своих «погребах глубоких», но не сломленного, внушал почтение и тайный ужас. Апракса задрожала, всем существом ощущая: это лежит Ильянова погибель.

«Кликни меня!» – велел ей Ильян на прощание, на исходе этой вот ночи. Нет, Апракса вовсе не собиралась звать Ильяна, когда меч, гонец, присланные за ним самой смертью, лежал перед ней. Но мысль ее устремилась к нему стрелой – мысль, изостренная тревогой и любовью.

– А где же… где же Георгиево плечо? – Апракса улыбнулась краем рта, но в глазах ее Роман видел скорее страх, чем веселье. – Ты сам… против него выйдешь?