Апракса слушала, зачарованная, мысленно улетала с ним туда, в небеса. Ильян смешил ее, рассказывая, как некогда, на заре времен, Солнце-Князь влюбился в Луну-Княгиню, женился, да потом они рассорились, и теперь, если встретятся у края неба, то бранятся и всячески друг друга попрекают. «Ты возьмешь меня в тот терем хрустальный?» – однажды спросила она. «Возьму, желанная моя! – отвечал Ильян, целуя ее. – Будешь жить со мной, одеваться в багрянец небесный, белым облаком утираться, росой чистой умываться, звездами ясными украшаться. А иной раз сделаю из тучи кораблик летучий, поедем с тобой по поднебесью, будем с высоты на все земли дивоваться, на леса дремучие, поля широкие, реки синие, озера глубокие, города богатые, степи привольные. Одну тебя я больше жизни полюбил, все мое тебе отдам во владение. Будешь ты владычицей ветров, грозовых туч, дождевых облаков, палючих молний…»

Метель диким зверем выла над землей, преграждая путь к хрустальному терему. Апракса томилась, не зная, чего желать. Приходить к ней стало для Ильяна смертельно опасно, но как она будет жить, если он ее покинет, опасаясь Георгиева меча?

Вдруг кто-то обнял ее сзади и стал покрывать горячими поцелуями ее волосы, висок, щеку и шею. Над ухом раздался тихий смех.

– Что ты не спишь, лада моя? – нежным теплом дохнуло в ухо. – Соскучилась?

– Ильян! – Апракса живо развернулась в его объятиях, чтобы увидеть лицо, уперлась руками в его горячую грудь и с силой оттолкнулась. – Уходи отсюда! Тебе нельзя здесь быть! Они Георгиев меч нашли! Тот самый, что в церкви Успенской под полом сорок лет пролежал. А Всеволод, деверь мой, по-крещеному – Георгий. Он убьет тебя! Сегодня они пировали, потом будут меч чистить, вострить, освящать, а потом придут смерти твоей искать! Уходи!

– Ты боишься за меня? – Ничуть не испуганный, Ильян радостно засмеялся. – Лебедь моя белая!

– Да кто же знал! Я сама, дура, им сказала про Георгиев меч, но я думала, его такого на свете-то нет!

Апракса закрыла лицо руками, но Ильян отвел их.

– Ну, нынче-то они еще не придут, чего же мне бежать? Не тревожься, желанная моя, меня не так легко взять!

Он жадно поцеловал ее, не слушая возражений, подхватил на руки и понес к лежанке. Смертельная опасность и испуг Апраксы его только пуще раззадорили. Она же сегодня не могла забыться: хоть и велела крепко запереть двери и никому не отворять, все прислушивалась, не начнется ли опять стук в сенях. Воодушевленные обретением меча и подогретые медовой брагой, отважные витязи могли и не дождаться, попытать удачу в эту же ночь. Раньше их отпугивало пламя на косяках, но, с мечом Георгия, они не погнушаются и дверь выломать.

Но никто не потревожил княгиню и змия: за густым снегом и метелью отроки-дозорные не увидели, как живая молния проскользнула к терему.

– Не приходи больше! – молила Апракса, на исходе ночи выпроваживая Ильяна. – Нельзя!

– Ты разлюбила меня? – Ильян взял ее лицо в ладони.

Было темно, но свет Ильяновых глаз освещал его прекрасные черты. Апракса вглядывалась в это скуластое лицо, нос с горбинкой, яркие губы, серовато-зеленые глаза под темными бровями, полные любви и нежности, и сердце в ней заходилось от счастья и боли. Совсем другой любви она ждала когда-то в девушках, но теперь думала: все ею пережитое – не слишком большая цена за счастье знать Ильяна.

– Ты – все счастье мое, вся моя любовь, – прошептала она. – Другой у меня не было и не будет.

– Пока ты меня любишь, я тебя не покину. И не бойся за меня. Желают твои витязи битвы со змием – будет им битва. Как-нибудь зазови Романа к себе и кликни меня. Увидишь, что будет.

Ильян улыбнулся, по его белым зубам скользнуло пламя. Апракса хотела возразить, но он поцеловал ее, и это пламя пронзило ее насквозь: в жаркой вспышке растаяла память, и Апракса обмякла.

Ловко подхватив Апраксу на руки, Ильян бережно опустил ее на постель. Поправил косы, погладил по щеке – и растаял в облаке огненных искр.

***

Падал легкий снег, следы лошади с санями уже занесло, и, не знай Елеса так хорошо окрестностей заимки, могла бы заблудиться. Когда рассвело, они с Ильяном запрягли лошадь и поехали за дровами – искать подходящий сухостой. Вся семья так и жила в лесу: Агнея ухаживала за Ермолаем, Ильян и Елеса занимались хозяйством. К исходу третьей недели Ермолай заметно поправился – все-таки он, рожденный зверем, получил двойной запас жизненных сил. Его раны закрылись, лихорадка отошла, он уже достаточно владел собой, чтобы не оборачиваться волком, едва стемнеет. С лица его повязки сняли, но, расцвеченное тремя багровыми, рваными шрамами, оно выглядело так, что даже у Елесы по спине бежали мурашки. Всю жизнь она была привязана к отцу, но теперь, узнав правду, стала опасаться – и его, и самой себя. Шутка ли – узнать, что в тебе четверть волчьей крови, если не половина! Ермолай сделался более обычного угрюм и молчалив, а если произносил несколько слов, то в них слышалось рычание. Он уже вставал, ел у стола и даже выходил из избы, чтобы присесть на завалинку и посмотреть на заснеженный лес. Заметно хромал и опирался на костыль, оставшийся от старца Еразма: белая волчица вырвала у него кусок из бедра. Глаза у него при взгляде на чащу делались совсем волчьи, и Елеса не шутя опасалась, что после этого происшествия волчья часть Ермолаева существа потеснит человеческую. Во сне он ворчал, рычал и щелкал зубами, так что даже у жены и дочери, привычных к нему, холодело в груди. Что если волк в нем одолеет человека и этот волк не узнает свою семью? Ермолай уже достаточно окреп, чтобы сесть на сани и выдержать дорогу до Милова, но Агнея с Елесой, как ни хотелось им вернуться домой, не решались везти такого Ермолая к людям. Что, если он в селе примется ночью бродить под оконцами в волчьей шкуре? Пока он не оправился полностью, его истинная сущность уж слишком била в глаза.

А назад в село очень хотелось: без привычного дома, без хозяйства и припасов питались скудно, в привезенную из дома муку добавляли сосновую заболонь[134], из березовой варили кашу. Елеса и Агнея похудели и немного осунулись. На Агнее, более пышного сложения, это было сильнее заметно, и Елеса очень жалела мать. Даже было предложил той вернуться в село смотреть за домом – теперь с уходом за отцом она справилась бы и в одиночку. Но Агнея покачала головой:

– Сама я эту долю выбрала. Знала, на что шла, каков он – мой сердечный друг. Какой бы ни был – я его не покину. Хочешь, сама домой ступай.

Но и Елеса не решилась бросить мать в глухом лесу на милость мужа-волка и сына-беса. Прошло лишь три недели, но зимние сумеречные дни казалось долгими, и ей едва верилось, что когда-то они всей семьей жили в селе, как люди среди людей. И еще сильнее не верилось, что когда-нибудь они снова будут там жить.

Однажды, выйдя на рассвете наружу, Елеса вскрикнула: возле порога лежало что-то темное, довольно большое. Это оказалась туша косули – горло ее было порвано волчьими зубами, на шкуре замерзла кровь. На снегу виднелись следы – вот здесь прошел волк, волоча косулю. Но… только в одну сторону. Волки умеют ходить цепью, ступая точно след в след, так что лишь опытный человек отличит, один зверь прошел или целая стая. Но даже волки не умеют ходит так задом наперед! Пройдя до самой опушки и нигде не найдя обратного следа, Елеса тревожно оглядела поляну. Внутри холодело: этот волк где-то здесь. Еще раз прошлась глазами вдоль следа и уперлась в избушку.

Он там, этот волк. Сам дух Ермолая выходил ночью на лов, он-то не страдает от ран. Но, одолевая жуть, Елеса обрадовалась его добыче. Они с Агнеей разделали тушу, заморозили, и вся семья питалась этим мясом много дней.

Ильян по-прежнему пропадал каждую ночь. Под утро он не возвращался, а стекал из щели оконца усталой струйкой искр, принимал человеческий облик и засыпал – на полу посреди избы, раскинув руки крыльями. Елеса и Агнея не тревожили его, хотя в тесной избе он мешал им ходить. Иной раз Елеса думала, глядя на него: Ермолай родился волком, но все же живым существом из мяса и костей. А Ильян родился сгустком пламени в огне печи. Его мать – печь-кормилица, его отец – ивовый сук, на котором змия щенилась. Его человеческий облик – обман. Души в нем нет. Понимает ли это женщина, с которой он самого Покрова проводит ночи? А вот уже и Катерина Санница[135] настала, если она тут в лесу не сбилась со счета дней.