– Как тебе это все? – шепнул Всеволод.

– Как во сне…

– Зато поросята по столу не бегали, и то хорошо.

– У моего батюшки не разбегаешься.

Елеса улыбнулась, Всеволод тоже хмыкнул: он недавно был знаком с Ермолаем, но вполне оценил своего тестя. Елеса прижималась к груди Всеволода, слушала стук его сердца. Ей хотелось отныне доверять ему все и во всем – но только с завтрашнего дня. Он не знает и никогда не должен узнать, что страшные и губительные чудеса прошлой свадьбы в этот дом принесли они – она и ее отец.

Всеволод перевернулся на спину и положил голову Елесы к себе на плечо. Творить «дурного дела» им до снятия венцов не полагалось, да оба были так утомлены, что хотелось только тишины и покоя.

– Знаешь сказку такую, как один… ну, молодец удалой на богатой невесте женился, а к ней летал огненный змий?

Всеволод и в тот вечер в деревеньке Зяблецы не поверил, что с Ваулой и правда случалось все то, о чем тот баял, а уже после он понял: Вауле-то и правда его бесы защечные подсказали, в какой мудрости нуждаются братья Глебовичи.

Вот только вышло все не по-мудрому.

– Слыхала я про огненных змиев кое-что… – шепнула Елеса.

– А у того молодца был брат, уже покойник. И вот он встал около постели с огненным мечом, и как змий прилетел – голову ему и снес. Я тогда уже по нашего змия знал, думал: я бы постоял с мечом, да я ведь живой… А теперь думаю: если опять прилетит… придет Роман оберегать нас, или он на меня обиду затаил? Я ведь и есть… его погубитель.

– Не нужен нам сторож! – Елеса приподнялась и посмотрела в его лицо при свете свечи на ларе. – Не прилетит к нам никакой змий, обещаю тебе! Уж будь спокоен!

Всеволод положил руку ей на затылок и потянул к себе; она поцеловала его. Всеволод перевернулся, чтобы оказаться сверху, и сам стал ее целовать. Мельком подумал: как Роман мог уйти от Апраксы – на лавку, в другую горницу? Он вот никуда не уйдет от Елесы…

Замечая, как он разгорелся, Елеса через какое-то время стала отталкивать его и беспокойным смехом пытаться из-под него выползти.

– Свет мой… Всеволод… Глебович… уймись. До венцов… не положено. Коли ты одной… ночи снести не можешь, как же семь…

– Не семь! – Всеволод откинулся на спину, пытаясь немного остыть. – Я владыку попросил… на третий день венцы снять. И я, – он опять повернулся и обнял Елесу, убрал с ее лица пряди растрепавшейся косы, – никуда от тебя не уйду, хоть бы ты сама в огненного змия у меня в руках превратилась!

– Не дождешься! – сказала Елеса и обняла его за шею.

Да явись хоть весь род огненных змиев, она никому его не отдаст и никуда не отпустит! Они разные, как земля и небо, но отчего же Всеволод с первой настоящей встречи кажется ей таким близким, своим? Такой неотделимой, законной ее частью? Видно, и впрямь судьбы божии так велели.

Самое дивное, что то же чувствовал и Всеволод. Несколько дней назад будущая жена виделась ему очень смутно: какая-то княжна в красном платье, вроде Апраксы, только повеселее нравом. Елеса была ничуть не похожа на Апраксу, но никого другого рядом с собой Всеволод и вообразить уже не мог.

Когда свеча догорела и усталость сморила князя молодого, Елеса приподнялась и открыла «заячий глаз». Когда-то она вот так же любовалась красивым парнем, спящим под кустом в лесу, отчаянно желала знать, кто он и откуда. Потом была поражена, узнав того невольного оборотня в нарядном брате князя Романа – недоступного ей, как звезда в небе. И вот отныне он ей ближе всех на свете. А ведь он еще не знал, как давно и прочно переплелись его судьба с судьбой молодой жены. И что без нее он вовсе не был бы сейчас ни князем, ни даже человеком.

В углу мерцал огонек в лампаде перед образом из чащи. Елеса бросила туда благодарный взгляд – через этот потемневший до полной неразличимости образ ее благословляли все ее столь непохожие предки.

Пиры и гульнья Всеволодовой свадьбы продолжались три дня – не семь, как у Романа. Тому имелась простая причина: за последние месяцы княжий двор уж слишком много пировал и истощил припасы. Сперва Романова свадьба, потом Рождество и двойные поминки, потом вокняжение Всеволода – тут скатерть-самобранку надо иметь. Однако боярыни болтали: сразу видать, княгиня у нас крестьянка – прижимиста! Увидите, будет нас теперь одним толокном кормить! Вспомним еще, каковая хозяйка была Феофания Ростиславна!

За несколько дней по всему городу разошлись сведения, кто такая Елеса, откуда взялась и как попала в княжеские невесты. Боярыни долго не хотели верить, что Всеволодва княгиня – и впрямь дочь какой-то повитухи из села Милово. Все думали, что мужья и прочие вестники над ними шутки шутят. Ага, сейчас, крестьянская дочь, скажешь тоже! Еще скажи, лягушка из болота кожуринку сбросила и стала девица! Да нет, правду-то скажи, чья она? А когда поверили, посмотрели на саму Елесу, то обиделись. Экая княгиня! Да ей только сено сгребать! Руки-то ее видели? А ходит как? Небось у себя дома привыкла в навозе по колено пробираться, а теперь вон куда взмостилась! Не велика ли плата за лечение? Ложка закваски – да чего она стоит? Тьфу! За такую-то безделицу князя молодого в мужья получить!

Такие толки шли везде – в богатых теремах, на улицах, в посаде. Но если из простых людей кто-то был рад такому успеху простой девки, то среди лучших людей удача Елесы из Милова вызвала одно возмущение. Иные даже говорили, что если бы знали с самого начала, и на свадьбу бы не пришли.

Презрение к крестьянской девке сказалось и на дарах, которые Елеса получила к свадьбе. Если для Апраксы всякий боярин старался отыскать что получше – платья цветного, украшений из серебра и золота, дорогой посуды, скота, ценных мехов, – то Елесе подносили обычную тканину из льна и шерсти, посуду попроще, мелкий скот. Оправдывались: де слишком скоро все решилось со свадьбой, не успели приготовить даров получше. Но видно было по глазам: мол, тебе и такое сойдет. Всеволод видел это презрение и отвечал холодным взглядом: попомню я вам, и только нежелание портить веселье собственной свадьбы заставляло его промолчать.

Елеса же улыбалась и благодарила, причем непритворно. При том, что на нее вдруг свалилась необходимость содержать целый двор, полный домочадцев, челяди, дружины, всякий локоть тканины пойдет в дело. Оказавшись вдруг во главе княжеского хозяйства, которого до того и в глаза не видела, Елеса попала в положение даже худшее, чем до нее Апракса. Феофания, хоть и не была с Апраксой ласкова, знакомила ее с хозяйством и челядью. Елеса же оказалась с этим царством один на один, не имея других советчиков и наставников, кроме Игната-ключника. Всеволод не мог ей помочь: он и раньше не задумывался, откуда на столе перед ним берутся хлеб и мясо, а теперь и вовсе был вынужден в одиночку разбираться в делах, которые до того ложились на Романа и Феофанию. Раньше его ни к чему важному не подпускали – молод-де, а теперь он вдруг, не успев повзрослеть годами, очутился в положении старшего над всей землей Плечеевской!

Из боярынь полезнее всех молодой княгине оказалась Лексана. «Ты ее увидищь – поймешь», – перед сватовством сказал Лексане Всеволод. Впервые увидел Елесу в доме ее родителей в Милове, Лексана и правда поняла, почему Всеволод ошалел: девка была крепкая, статная, коса завидная, и даже пусть лицом она не была прекрасна на общепринятый лад, в ее смуглой коже, в темных бровях дугой, в больших загадочных глазах под густыми черными ресницами было нечто очень притягательное: и миловидное, и таинственное. Темная коса – словно воды Забыть-реки из старинных преданий. Даже Лексана, немало повидавшая в жизни и имевшая внучек почти тех же лет, застыла, пытаясь понять, почему не может отвести глаз от внезапной князевой невесты.

Возвращаясь домой с княжьего двора, Лексана что ни день заставала у себя золовку. Лишившись Феофании, Вивея было затосковала, засобиралась тоже в монастырь, но пока туда не спешила: любопытно было поглядеть, как княгиня-крестьянка будет управляться. Вивея ревновала ради памяти Феофании, не верила, что новая княгиня сможет хоть как-то вести дом, и ежедневно допытывалась у Лексаны, что там и как.